Сын однажды привёл во сне девушку с губами, словно из пластилина вылепленными огромные, влажные, мерцающие, как две груши, заполнившие всю гостиную. Я молчала, слова превращались в пух, но когда воображаемый её голос назвал мой пирог «калорийной взрывчаткой», реальность дрогнула, и я не удержалась.
Днём на кухне воды в чайнике не было, но сын позвонил говорил, будто с подводной лодки: «Вечером заеду, не один… познакомлю. Не волнуйся, мама». Голос его плыл, будто мимо проходили красные трамваи. Я спрашиваю: «Надолго?» Он пауза, а потом эхом: «Нет, просто познакомить». Но я слышу для него этот вечер такой же важный, как весенний ледоход на Днепре.
Заварила чай из прошлогодних липовых цветков, подумала: какая будет у него невеста? С современными хитрыми приёмами, может, с голосом как эхо по станции метро, может молчаливая, как снег поздней осенью.
Они пришли сперва сын в пальто с потеками дождя (и снег, и дождь путались в моём сне), потом девушка. Мама, это Милена, выдохнул он торжественно.
Я подняла глаза и на мгновение исчез потолок, стены растеклись. Потому что на губы её невозможно было не смотреть, они гипнотизировали, как огромные красные юлы, сучащиеся сами по себе в центре комнаты.
Милена протянула руку не руку даже, а, казалось, ветку рябины в осеннем трамвае. Говорит: «Очень приятно», и губы задрожали в такт моим мыслям. Я улыбаюсь автоматическая такая улыбка: если бы покойная тётя Нюра увидела эти губы, на весь двор в Харькове бы пересказала, и ещё на базаре все старушки бы обсуждали неделю подряд.
Мы сели за стол. Сын был чрезмерно заботлив: стул придвинул, салфетку положил, чайник к Милене подвинул поближе, будто боится, что она сразу исчезнет в сумерках. Милена как барыня положила телефон рядом, экран чуть светится кажется, изнутри вырастают подснежники.
Она рассказывает: «Я за питанием слежу сейчас все так делают».
Правильно, киваю я, чашка в руке чуть дрожит, здоровье, оно важнее сахарного песка.
Даже хлеб не ем, добавляет она, будто признаётся в чём-то важном.
Я киваю вновь, а внутри во сне у меня мелькает мысль: если бы я хлеб не ела, стала бы каменной, как памятник на площади Свободы.
Достаётся из сна меренговый рулет сын хлопает в ладоши:
Мама, сама делала? Как в детстве!
А надо было за сто гривен заказывать? улыбаюсь я с этим бессмысленным юмором снов.
Глаза Милены жемчужины, она морщится, будто кто-то наступил ей на тень.
Красиво, конечно, губы шевелятся, слова медленно плавают в тёплом воздухе кухни, но это сахар и жир, чистая калорийная мина.
Я молчала, мечтая спрятать рулет обратно в духовку. Сын смущённо почесал висок:
Мамина выпечка вкусная всегда была.
Не сомневаюсь, произнесла Милена, просто, я не ем такие вещи.
Во мне вспыхнул платяной шкаф на даче потому что не в рулете дело, не в словах даже, а в том, как снежинки складывались в голосе Милены. Я посмотрела на сына, потом на её неестественные губы и вдруг поняла: если сейчас промолчу, так и буду во сне всегда молчать, даже среди своих призраков.
Я поставила чашку на стол чуть громче, чем требовалось сну, и сказала:
Ну, каждому своё. Мы, может, и попроще.
Глаза Милены смотрят, как будто снег в начале марта ничего не понимает, только улыбается зеркально, вроде бы и не здесь вовсе. Внутри тянет холодом вечер тянется, как поезд через степь.
После моего «попроще» на столе наступила тишина, глубокая, как озеро под Новомосковском. Сын смотрел в чай, губы его дрожали, Милена сделала глоток воды, глядела очень внимательно, как будто сквозь меня видела Луну, которая из окна растёт прямо на подоконнике.
Не хотела вас обидеть, сказала она. Просто сейчас другие ценности: здоровье важнее.
Я тоже здоровье ценю, ответила я. Только раньше не калории считали, а гуляли больше.
Мам, давай без этого, скользнул голос сына по коридору, будто по замёрзшей реке.
Я вдруг поняла, что он и к ней стремится быть добрым, и ко мне держится на двух сновидческих табуретках, и при этом боится упасть между ними в незнакомую темноту.
Милена вновь посмотрела на рулет, как будто там спрятано загадочное письмо:
Я не понимаю, зачем столько сладкого делать. Вредно же это.
И во мне туманный сон на миг стал острым, как зимний ветер. Я отложила вилку и произнесла голосом, как будто сказала это вперёд во времени:
А я не понимаю, зачем делать губы такие, что даже рулет кусать трудно. Но молчу.
Сын поднял голову, а Милена вспыхнула ярче маков на поле возле Днепра.
Это совсем не ваше дело, отрезала она, словно ножом по воску.
Вот и рулет не ваше, ответила я, и тишина наполнилась странным жаром.
Телефон на столе завибрировал, прокатив волну по блюдцам. Никто не притронулся. Сын выглядел, будто уезжает в другую страну на поезде и не знает, когда вернётся. А я сидела, слушала, как в стенах растворяется эхо, и почему-то впервые за долгое время почувствовала себя в праве говорить не то, что надо, а то, что есть.
Милена встала первой как будто исчезла в воздухе, оставив за собой запах духов и подтаявшего снега.
Спасибо за ужин. Мне пора, сказала она, голос её был далёк, будто из воды.
Конечно, ну идите, произнесла я, а двери, кажется, сами собой закрылись. Сын вышел провожать, в коридоре шептались, как ветер с листьями: её острый голос, его обиженное «подожди!», хлопнула дверь, патефон где-то внутри включился и начал крутить старинный вальс.
Становится тихо, так что слышно тикание часов, которым тысяча лет, и каждое «тик» как капля в колодце воспоминаний.
Через десять минут сын снова сидел напротив, усталый, смотрел на оставшийся рулет.
Мам, зачем ты так? спросил совсем нево сне, а по-настоящему.
А как надо? ответила я. Делать вид, что мне всё равно?
Он вздохнул, укрылся ладонями, будто ищет выход в светлом тоннеле.
Ты понимаешь, сейчас ведь всё другое…
Нет, понимаю только одно, перебила я, если человек сразу про мой пирог говорит неприятные слова это не про здоровье. Это про уважение.
Мы молчали, но это было другое, настоящее молчание, будто впервые за долгое время мы смотрели не на сны, а друг на друга.
Она сказала, больше не придёт, тихо вымолвил он, усталый.
Ну и ладно, я к ней тоже не собиралась, сказала я.
Он тихо усмехнулся, будто вспомнил детство на прогулке в Харькове:
Я и сам иногда устаю от всего: считать калории, записывать каждый глоток воды в телефон…
Я подвинула тарелку:
Тогда кушай, сынок. Пока чай не остыл.
Он попробовал кусочек, улыбнулся:
Вкусно…
Мы сидели молча, но стало легче, как после дождя. Он ушёл поздно ночью, а я ещё долго сидела: сон расходился, за окном шумел февраль. Доедала рулет думала о том, что мир действительно меняется, но не всё обязана принимать, и иногда достаточно тихо остаться собой, даже если это кажется странно или не модно.