Непрощённая
Танюш, ну что ты придумала, а? стояла я в нелепом костюме зефира, дрожала от холода. В лёгких сапожках давно замёрзли ноги, на улице сыпал снег вперемешку с дождём, прохожие спешили к электричке, тащили авоськи, чемоданы, а мы с Татьяной, две первых курса студентки, наряжённые как ростовые куклы, тыкали рекламные листовки усталым прохожим, мимо которых жизнь мчалась так же быстро, как и поезд на Киев.
Я розово-голубая зефирина, мягкая, пухлая, Танька словно пирожное с кремом. Уже целый час мы перебирали ногами, хлопали скулящими руками, вытягивали зажатые в пальцах цветные бумажки.
Потерпи, Машка! Сейчас всё кажется ужасным, а получим гривны и вот увидишь: накормлю тебя, потом по случаю вдоволь закупимся новым хламом, шептала Танька сквозь маску пирожного, но я ей будто не слышала, а сердце было ещё горше и холоднее.
Мы с Татьяной, студентки из маленьких украинских посёлков, сбежали в Одессу учиться, продавая свою молодость и улыбки в обмен на надежду жить красивее. Хотелось нам и платьев, и юбок, и кружевных панталонок, и туфель на платформе, и косметики, чтобы ресницы были густые и духи пахли морем, ведь через дорогу Черноморское побережье, жизнь бьёт ключом… Родители пересылали немного денег, но взрослым на собачьих правах уже как-то стыдно просить.
У Тани мать одна тянула оба конца, работала сразу на двух работах, и с отъездом дочери, как сама сказала, стало “на одну ложку меньше”.
А мои и отец, и мать меня отпускать не хотели, звали остаться в Золотоноше, устроиться кем придётся.
Ну какие университеты, Марусь! тяжко говорил отец, отрезая тупым ножом ломоть украинского хлеба. Мякоть сминалась и вновь расправлялась, рыхлая, с большими дырами. Намазывал кусок маслом и протягивал мне. Дома работа, спокойная жизнь. А в этих городах разврат да ворьё. Мы, Маша, уже не вечные, мама хворает. Исчезнешь, что потом делать?..
Отец отворачивался к окну, где за заиндевевшим стеклом бродила наша Жучка, лаяла от скуки, а по крыльцу вздыхала, прогибаясь, мама.
Помоги воды натаскать, говорил он хмуро, и я выходила в холодные сени, брала ведра, шла в колодец.
А в городе вода есть в каждом кране холодная, горячая; в квартире ванная комната, а не так, чтобы мыться набегу на сквозняке в коридоре. Город был моей мечтой, и я без оглядки шагала к её свету.
Многие одногруппники устраивались лаборантами, курьерами, телефонами обзванивали. А Таня нашла, как ей казалось, дело получше.
Да что ты, всё просто! махала она рукой, разглядывая дырявые семь лет в старом кресле в общежитском холле. Надеть костюм, раздавать листовки, и ни слова лишнего, всё честно. На Приморской новый магазин сладостей открылся, им нужна реклама а мы поможем. Если в деле, завтра с утра идём. Платят гривнами на руки, всё чисто. Женщина милая, примет как родных!
Я подавилась плюшкой, натянула повыше шерстяные носки, уселась напротив Тани, слушаю может, завтра вместо всех несчастий ждёт успех? Уже виделись в мечтах червонцы, которые отправлю отцу пусть вздохнёт спокойнее.
Пришли мы две, смущённые, к хозяйке магазина. Она оценила наши куртки и сапоги, спустилась в подвал, вынесла два черных мешка: внутри силикон, поролон и запах несвежей мишуры. Натянули жарко, душно, а на улице и вовсе не по себе.
Погода отвратительная ни снег, ни дождь, и не зима, и не весна ещё. Мимо спешащие пассажиры, остановка трамвая, железная дорога, бесконечный людской поток. Мы с Татьяной стоим, надеваем улыбки, как на параде, махаем своими листовками. Из окна магазина смотрит на нас хозяйка: мол, молодцы, работайте, девчонки!
В девять вечера Таня глядит на меня: Давай, Марусь, сворачиваемся, но хозяйка сказала до десяти стоять, не обманем!
С девчонкой держали друг друга, как могли. В десять хозяйка выбежала, шепотом кинула: Забирайте одежду и уходите, мне спешить к сыну, болеет. Завтра, девочки, расплачусь!
Шли мы потом медленно вдоль улицы, сквозь участки с заборами. Здесь одни богачи построили коттеджи, и лишь один дом остался прежним деревянный, будто сошедший со страниц Гоголя. Резные наличники, голубые стенки, чердак под самой крышей, а из окна свет и тень промелькнула за шторой.
Я затормозила залюбовалась избушкой. В ней почудился уют старого мира: печка, запах щей, кот на подоконнике, круглый стол под абажуром и хозяйка, ждующая письмо сына. Таня оборвала меня нечего, мол, голову забивать, скоро снесут этот сарай и выстроят новый магазин.
За домиком протопал автобус, и мы вбежали в салон, прижавшись тесно друг к дружке.
Она деньги нам не отдаст… вздохнула я, положив голову Тане на плечо.
Не переживай, дадут, выдохнула Таня, и уснули мы обе, согреваясь друг об дружку.
На следующий день снова вышли такие же костюмы, те же листовки. Люди отмахивались, а нам, в шерстяных носках и двойных перчатках, холодно было страшно. Мы прыгали, пританцовывали от стужи, но всё без толку дома в валенках сейчас было бы куда лучше.
Долго мы стояли, пока у Тани не завязался разговор с каким-то парнем, тот записал номер и ушел. Я ворчала не для того, мол, стремились учиться, чтобы так себя мучить и ледяными пальцами жать бумажки неверящего в чудо прохожего.
Таня обиделась: «Да мы хоть где-то работаем! Не хочешь иди домой дружба врозь!» Я от страха, что потеряю её, не посмела уйти.
Вечером я всё-таки решилась: «Всё. Дальше не могу. Простись, всё оставляю тебе!» сняла костюм и пошла домой.
Не успела я далеко отойти, как за спиной услышала шум. Компания парней в хоккейных шарфах цеплялась к Тане, хохотала, кидала в неё куски грязного снега. Кто-то пнул её в живот, шапка-пирожное слетела, Аня свернулась клубочком. Я бросилась назад, схватила железку, прыгнула вперёд и тут же меня сбили, мы обе оказались в снегу среди чужих ботинок.
Когда кое-как мы вырвались, Таня зарыдала: Болит, больно, рука, сломала, Машка
Мы прижались друг к другу, ревели, пока нам не крикнула пожилая женщина с крылечка волшебного дома: «Девки, что вы тут забыли в такую пору? Идите греться!»
С трудом поднялись, прошли за ней по скрипучей дорожке. Внутри дома тесно, лучина, сухие цветы на подоконнике, настоящие антикварные вещи. Женщина Татьяна Михайловна дала нам горячий чай, сушки, вареную картошку.
Таня разминала руку, хозяйка мазала её мазью, вспоминала свою счастливую жизнь с мужем-реставратором. Сын погиб на войне. Живёт одна с памятью.
Таня спросила: а не жалеете, что не продали дом, что не бросили старое? А она только улыбнулась: здесь мой мир, здесь меня помнят.
Таня всё пыталась рассчитать всё старьё да деньги; хозяйка только пожала плечами: не для вас, молодых, смысл эти вещи находят.
Мы попрощались, но за два дня Таня случайно «потеряла» у неё свои часы и поехала навещать. Я болела, просила передать привет.
Вскоре у Тани появилась новая шикарная дублёнка от «добрых знакомых». Она носила её гордо мех блестел на солнце, зависть девчонок служила лучшей наградой.
Через месяц я встретила Татьяну Михайловну у магазина. Она молчала, хмуро осмотрела меня:
Маша, твоя подруга украла икону. Только молодые нынче жить не умеют, всё считают только в рублях и гривнах…
Я думала неужто правда? Больно было, будто сама виновата. Обидно за старушку, за доброту, доверие, что больше не вернется.
Аню встретила спустя много лет. В метро, с мужем надменным и грубым. Узнала меня подошла, радостно, будто ничего не было.
Привет, Машка! Вон мы с моим едем во Францию, а ты всё здесь?
А никогда не думала, что стало с Татьяной Михайловной?
Перевела разговор никому, мол, до неё нет дела, даже если икона пропала. Что за старьё! Всё равно дом потом сгорел, кто о ней помнит!
Мне стало стыдно за себя, за Анну, за то, что время загоняет людей в одиночество, и лишь малое остается ценным…
Спустя годы, Аня оказалась одна, брошенная, пришла ко мне домой гордая, измученная, унылая. Принесла кукол дочкам Валюше и Катюшке. Мы сели пить чай. Я достала платок тот самый тёплый, шерстяной, что Татьяна Михайловна отдала мне, и рассказала историю. Нашла случайно в интернете секретер тот самый с тайником. В нём лежали письма слёзы и любовь к погибшему сыну. Я предложила Ане читать и задуматься.
Аня читала, плакала всю ночь. В сердце у неё горело то, что едва вспыхивает у нас, когда мы теряем что не все простить удаётся, но память о доброте, тепле и прощении жить будет всегда.