Бежевая пустота
Ну и как тебе сорок лет? спросила сестра, появляясь в дверях раньше всех даже раньше мужа, который где-то в Харькове задержался с покупкой бутылок шампанского за гривны.
Марина даже не подумала отвечать. Она просто стояла перед большим коридорным зеркалом, вглядывалась в отражение, будто эта женщина напротив кто-то совершенно чужой. Женщина в зеркале строгая, в тёмно-синем платье с классическим вырезом, волосы уложены в аккуратную причёску без ни единой выбившейся пряди, на шее тяжёлое ожерелье из трёх нитей жемчуга, словно это не украшение, а кандалы для порядка. Эта женщина готова ко всему к фотосессии, к торжественным речам, к банальному «ты отлично выглядишь». Но Марина не знала её.
Всё нормально, выдохнула она.
Ну конечно, рассмеялась Люба, чмокнула Марину в щёку и мигом пошла к кухонному столу. Сорок лет знаковая дата. Я вот после тридцати шести перестала считать вообще.
После тридцати шести? переспросила Марина.
Именно, Люба, уже копаясь в холодильнике, бросала взгляды на продукты, как самый взыскательный дегустатор. Кстати, ты поправилась или это платье так сидит? Синий обычно полнит, ты же в курсе.
Марина знала. Платье выбирал Даниил. Он сказал, синяя гамма тебя облагораживает. Жемчуг придает тебе статус так он объяснил. За пятнадцать лет он говорил ей много обычно она соглашалась, у неё ведь были свои занятия, мечты, дела. Теперь всего этого не видно. Осталась только демонстративная «солидность».
Люба тараторила о закусках, что бутерброды с сёмгой нынче повсюду, о подруге из Львова, которая в сорок пять выглядит на тридцать пять занимается собой. Марина перестала её слушать. Она снова смотрела на зеркальное чужое лицо. Сняла жемчуг, подержала в ладони, вернула на шею. Сегодня нужно быть правильной. Это не просто день рождения сегодня праздник, сегодня нужно быть идеальной.
Она прошлась глазами по, казалось, безлимитным советам женских журналов, которые отсчитывали время до кризиса сорок лет, середина жизненного пути, новая свобода, полюби себя… Говорили, цифра ничего не значит, жизнь начинается после. Марина всегда думала, однажды всё поймёт. Теперь стояла напротив зеркала и чувствовала: ничего внутри. Ни боли, ни страха, ни печали. Просто такое ровное отсутствие жизни, словно все эмоции теперь сложены на витрине, как аккуратная мебель для респектабельных гостей.
Квартира у них была именно такая на восьмом этаже панельного дома в Харькове, с окнами в парк Тараса Шевченко. Даниил её называл не иначе как «представительной» подходящее слово: всё на местах, диваны цвета топлёного молока, занавески под натуральный лён, стены песочно-бежевые. Марина однажды пересчитала девятнадцать предметов разных оттенков бежевого. Рассмеялась, сказала об этом мужу. Даниил заметил серьёзно: такие тона дают свободу и простор. Она перестала смеяться.
Когда-то она рисовала слово это теперь звучало словно из жизни другой, не своей. В те годы, когда была студенткой в Полтаве, тратила карманные деньги на акварель, пропускала пары ради выставок, мечтала учиться на постановочного художника во ВГИКе, а если не туда, то хоть в харьковской академии. Родители сказали: «Живописец не прокормится». Она поступила на эконому, встретила Даниила, поселилась в этих бежевых стенах. Холст, который привезла с собой пятнадцать лет назад, всё это время стоял спрятанный за шкафом в кладовой, замотанный в старую простыню.
Марин, где у тебя соль? крикнула Люба с кухни.
В солонке, привычно ответила Марина.
Это вижу. Где запасная?
В нижнем ящике, слева.
Послышался звон открываемых ящиков. Марина сняла жемчуг, подержала, ощутила, как каждая бусинка отчуждённо холодна, и снова надела ожерелье.
В шесть по минуте ровно пришла свекровь Валентина Антоновна. Это была её особая форма контроля: пунктуальность как возможность подчинять. Она появилась в строгом сером костюме, с камеей на лацкане, пакетом в руках, упакованным в полупрозрачную бумагу, и тем выражением лица, в котором не было ни ни капли тепла, ни тени раздражения. Всё ровно, как стены.
Мариночка. Поцеловала воздух рядом со щёкой, без прикосновения. С юбилеем тебя.
Спасибо, Валентина Антоновна.
Даниил так и не пришёл?
Сейчас будет, немного задерживается.
Ясно, свекровь, как главный ревизор, прошла через гостиную. Цветы хорошие. Откуда?
Муж заказал. В «Флора Лема».
Хм…
Всё хм Валентины Антоновны значили сразу «да» и «нет». Принесла тебе подарок. Прошла к Марине пакет.
Внутри деревянная икона Богородицы Марии: строгий, усталый взгляд, будто спросить хочет на что надеешься.
От искушений, пояснила свекровь, по-прежнему смотря в окно. Очень сильная, намоленная икона. В сорок лет женщине опора нужна.
Марина задумалась, от каких именно искушений под сорок должна была защищаться, ведь искушений не чувствовала вовсе. Вслух сказала:
Спасибо большое, очень красивая.
Не красивая правильная, уточнила Валентина Антоновна. В её взгляде мелькнуло что-то непонятное.
Ты побледнела, продолжила свекровь.
Просто устала, готовилась.
Надо было заказать кейтеринг.
Даниил сказал, что домашнее лучше.
Даниил многое говорит, сухо произнесла Валентина Антоновна, и пошла присоединяться к Любе, где начались их долгие шепотки.
Марина поставила икону рядом с жемчугом странная пара, но вообще, вся её жизнь постоянно состоит из странных пар. Она пошла встречать новых гостей.
Гости прибывали по двое, по трое. В основном коллеги Даниила с работы на банковском центре в центре Харькова: несколько мужчин в тёмных костюмах с утомлёнными лицами тех, кто пришёл выпить на чужой праздник. Их жёны поздравляли Марину вежливо и деликатно, будто это что-то неловкое, вроде болезни или утраты: сорок лет словно приговор, а не дата.
Ты хорошо держишься, Марина, сказала Светлана, супруга зама.
В смысле? переспросила Марина.
Ну… возраст всё-таки. Ты очень ты молодчина.
Спасибо.
Вот у меня подруга после сорока совсем сдулась, а ты, Светлана пустилась в объяснения.
Марина налила себе воды. Перемещаясь по гостиному морю из искусственных улыбок, протягивая тарелки с канапе, без конца повторяла: «Угощайтесь», «Да, сама делала». Но внутри та же светлая пустота, уже знакомая, почти уютная.
Последней пришла Катя. Катя всегда опаздывала ровно на двадцать минут двое детей, работа, увлечённый муж, вечные хлопоты и, главное, настрой всегда быть на собственной волне. Она принесла букет оранжевых хризантем, искренне, с тем лукавым прищуром, который был у Кати ещё на первом курсе.
С юбилеем, художница, обняла Катя.
Художница слово это резануло, как горячий нож. Марина едва поняла почему.
Идём, коротко сказала она Кате, увлекая к столу.
Они сели рядом, Катя быстро налила им шампанского. Марина на секунду забыла о гостях был тихий, честный миг.
Как ты, правда? спросила Катя.
Всё нормально, автоматически ответила Марина.
Марина…
Ну что?
Я знаю тебя двадцать лет, спокойно сказала Катя.
За окном уже темнело, город зажигал фонари, парк внизу размылся в акварели апрельских теней.
Всё в порядке, Катя. Просто устала.
Ты всегда немного уставшая. Последние лет пять уж точно.
Такая жизнь, вздохнула Марина.
Нет, спокойно ответила Катя. Жизнь разная. У тебя вот именно такая, потому что ты её такой сделала.
Не надо сейчас, отступила Марина.
Ладно, Катя отпила шампанского. Только скажи: ты помнишь свой натюрморт с гранатом на третьем курсе у профессора Соловьёва? Как все три часа молчали и смотрели? Помнишь?
Марина помнила очень хорошо, хоть делала вид, будто забыла.
Это было давно, тихо сказала она.
Восемнадцать лет назад, но ты помнишь.
Катя…
Молчу. Катя вскинула ладони. Просто… вся твоя жизнь сейчас это выбор оттенка бежевого: стены, шторы, помада. Посмотри на себя.
Марина посмотрела: на губах давно полюбившаяся «натуральный нюд». Её купил Даниил: яркое вульгарно, нейтральное солидно.
Это ничего не значит, надломленно сказала она.
Это то, что видно, когда ты не отворачиваешься, ответила Катя.
Они помолчали. Люба смеялась где-то у стола, Валентина Антоновна сидела строго, и только стул Даниила пустовал уже час он нигде не появлялся, хотя взгляды изредка пробегали по часам.
Он скоро будет, Марина сказала это сама себе.
Конечно, в уголке стола заметила свекровь.
Даниил вошёл в половине девятого с букетом белых роз и загадочным, собранным лицом, которого Марина за пятнадцать лет не видела. Ни радости, ни вины. Будто человек прыгнул в воду и подготовился ко дну.
Извини, задержался, чмокнул жену в висок и отдал розы. Всё хорошо?
Прекрасно, как под копирку ответила Марина.
Гости зашуршали, шум поднялся, приветствия полились по кругу. И она вдруг подумала: он хороший человек. Простой, верный, много работает, содержит дом, раз в месяц везёт в ресторан, никогда не кричал, покупает жемчуг и синие платья. Всё правильно.
Шампанское! громко возвестила Люба. Пора тосты.
Открылись бутылки, наполнились бокалы, Катя сжала Марину за руку под столом. Марина ответила лёгким сжатием.
Первые тосты как полагается: здоровья, счастья, долгих лет. Коллеги мужа красиво рассуждали о мудрости, жёны тепло поздравляли, Люба заметила в своём тосте: жизнь только начинается, Марина как будто была на очередной витрине.
Встала Валентина Антоновна.
Мариночка, торжественно начала она, я желаю тебе мудрости. В нашем возрасте мудрость важнее остального.
Спасибо, кивнула Марина.
И смирения, добавила свекровь.
Катя сжала её ладонь под столом. На этот раз Марина не ответила.
Даниил поднялся/
Он встал, глядя только на жену. У него было лицо решённого человека, плечо выпрямлено, голос ровный.
Марина, он начал, ты знаешь, я не люблю длинных речей. Скажу коротко.
Все замерли. Опустилась та плотная тишина, когда уже ясно: дальше будет что-то безвозвратно неожиданное.
Мы с тобой прожили пятнадцать лет. Хорошие годы. Но нам пора идти дальше.
Марина смотрела на него, как на кого-то далёкого. Он не отводил взгляда.
Я подготовил документы, вынул из кармана пухлый белый конверт с гербом нотариальной конторы. Всё честно. Квартиру продаём, деньги делим пополам. Никаких обид.
Марина смотрела на конверт. Прямые контуры, тяжёлый шрифт.
Я хочу начать заново, продолжал Даниил. Мне сорок пять, много впереди. Я встретил другую женщину. Молодую. Уже несколько месяцев вместе.
За столом сгущалась молчаливая стена.
Катя медленно поставила бокал, её рот приоткрылся от изумления.
Ты сошёл с ума, выдохнула она.
Это наш разговор, Катя, тихо сказал Даниил.
На дне рождения, за семейным столом? Вот сейчас? Катя вскочила.
Я решил говорить честно. Так проще.
Это…
Катя, ровным голосом остановила Марина. Всё нормально.
Все смотрели на неё.
Принять удар с достоинством, промолвила Валентина Антоновна, не глядя вверх. Ты сильная женщина, Марина.
Конечно справится, тут же подключилась Люба. Мир не рухнул!
Люба, осторожно попросила Марина.
Что?
Замолчи.
Люба закрыла рот, несколько людей уже встали, пошли к выходу. Светлана с мужем поспешно попрощались, как будто получили разрешение уйти с экзамена.
Марина смотрела на конверт, думала про парк за окном, про то, как ветви качаются от ветра, про тяжёлый жемчуг на шее, про холст, который пятнадцать лет не видел свет, про гранат с картины, в которой зёрна были цвета рассветной крови.
И Марина вдруг рассмеялась.
Не истерично, не зло тихо, мягко, как смеются ночью, когда видят что-то абсурдное во сне.
Марина, позвал Даниил.
Она подняла бокал шампанского. Выпила его до дна, глядя ему прямо в глаза. Затем медленно поднялась, пошла к окну и распахнула настежь. Комната наполнилась свежим апрельским холодом, запахом влажной почвы и талой листвы.
Марина, голос мужа стал резче.
Она взяла белый конверт, подержала, потом аккуратно разорвала его пополам. Не с яростью, не с криком, просто методично разорвала на куски, бросив их прямо на скатерть.
Ты что творишь? воскликнул Даниил.
То, что хочу. В первый раз за много лет, спокойно сказала она. У меня будет свой юрист, я сделаю всё сама. Квартиру сама продам, деньги заберу гривнами.
Марина, не стоит совершать глупости.
Глупости? Глупости это делить имущество в мой собственный день рождения и делать вид, что всё как обычно.
Гости уходили все, будто сюжет закончен. Осталась только Катя, Люба, Валентина Антоновна и Даниил.
Думаю, вам всем лучше уйти, тихо сказала Марина.
Марина, не время начала было свекровь.
Валентина Антоновна, Марина подошла, положила ей в руку икону, спасибо, но думаю, вашему сыну она нужнее.
Взгляд свекрови дрогнул едва заметно.
Ты делаешь ошибку.
Может быть, кивнула Марина, но это моя ошибка.
Даниил, объясни ей, Люба перебирала салфетку.
Марина посмотрела прямо на сестру:
Ты знала.
Марин…
Знала. Потому и пришла первой. Потому на кухне с Валентиной Антоновной шептались. «Принять удар с достоинством» заранее подготовлено.
Я…
Люба, уйди, пожалуйста.
Сестра подошла к двери, замерла.
Ты хоть позвонишь? спросила на прощанье.
Не знаю.
Даниил постоял, словно собирался что-то расставить по местам. Но слов не было.
Заберу вещи на следующей неделе.
Позвони заранее.
Он кивнул, ушёл вслед за матерью. Валентина Антоновна у двери задержалась:
Марина, сказала она с неожиданной полутеплотой, ты не такая холодная, как хочешь казаться.
Ответа не было.
Катя осталась одна, сидела сжавшись на диване, с бокалом в руке.
Ты в порядке? спросила после паузы.
Странный вопрос, равнодушно отозвалась Марина.
Я знаю, но всё равно спрашиваю.
Марина, пройдя по комнате, ещё раз посмотрела по сторонам остатки еды, повисшая ваза с белыми розами, клочки конверта на скатерти.
Катя, иди домой…
Та покачала головой, приготовилась перечить, но Марина её обняла.
Иди к детям, к мужу. Я позвоню завтра.
Обещаешь?
Да.
Тот натюрморт с гранатом я его помню.
Дверь закрылась. Осталась только Марина, так и застывшая в синем платье и жемчуге среди обломков праздника.
Город за окном светился огнями, бежали машины по Петропавловскому шоссе, как чужие волны. На восьмом этаже что-то тихо, медленно кончилось. Бежевые стены, «правильная» помада.
Марина подошла к коридорному зеркалу тому самому, в котором утром не узнала себя. Жемчуг сверкал. Причёска держалась, но один локон всё же выбился. Помада стёрлась.
Она сняла ожерелье, небрежно бросила на полку рядом с иконой. Три нити, пятнадцать лет оттенков бежевого. Слишком долго кто-то диктовал какой цвет «вульгарный», а что «создаёт пространство».
Она достала помаду из вазочки для мелочей: «Натуральный нюд». Поставила обратно.
В ванной она нашла старый красный карандаш тот самый, купленный на сэкономленные гривны. Провела по губам яркой полосой. Потом смазала пальцем по щеке, не думая о красоте.
Получилось что-то живое.
Она смотрела, потом смыла всё, вытерлась насухо, и в зеркале уже была новая женщина без помады, без жемчуга, с простым умытым лицом. Её Марина, может быть, совсем не знала но стало интересней.
Она вошла в гостиную, прошла мимо стола, где белая роза упала на скатерть. Остальные стояли, склонив головы, как никто и ничто здесь больше не верит в чудо. Она взяла одну розу, расширила окно, бросила её в апрельский воздух и посмотрела вниз потерялась в темноте.
Похороны отменяются, сказала тихо для себя и пошла в кладовку.
Там, за чемоданом, стоял холст, укутанный в старую простыню. Она вытащила его, прислонила к стене, сняла тряпку. Ткань цела, только по краям грунтовка чуть пожелтела как раз к месту.
В глубине шкафчика хранились несколько тюбиков красок, чуть засохших, но охра, белила, умбра и алый кадмий были живыми. Мольберта не было. Она водрузила холст прямо на пол, присела рядом. Нашлись и кисти старые, жесткие, в банке из-под печенья. Их только немного намочить, и они снова станут живыми.
Марина не знала, что будет рисовать. Просто выдавила алый, макнула самую широкую кисть и провела по холсту ровно, резко как полосой огня. Потом ещё мазок под углом, потом ещё, не думая живое, не бежевое.
Где-то за городом только начинался настоящий праздник чужой, не её. Марина рисовала рассвет. Не тихий, не набросочный, не такой, каким принято любоваться. Яркий, грубый, дерзкий, рассвет для того, чтобы прогнать ночь.
Краска ложилась неровно. Кисти были упрямы, руки забыли, как это рисовать. Но это раздражало сладко: как когда долго сидишь на морозе, а потом внезапно двигаешься.
Телефон лежал на диване. Иногда вибрировал наверное, Катя, может, Люба, Даниил не станет писать сегодня. Она не смотрела.
Алый, потом охра, потом белила рассвет не только огонь, он ещё и слепящий свет, от которого больно смотреть. Это был единственный способ понять себя после сорока не советы, не медитации, а мазок алым, пока не станет легче дышать.
Время тянулось. Спина заныла, она поменяла позу, поставила холст возле дивана. Так удобнее. Ещё мазок красного по-новому, уже увереннее. Холст жил.
Увидела на полу кусок разорванного конверта: «Нотариально подтверждено». Наступила на него, не задумавшись.
В какой-то момент пришло осознание она плачет. Не громко, не театрально: просто текли слёзы, которые невозможно уже сдерживать. От холста, от пятнадцати лет молчания, от натюрморта с гранатом, где внутри лопнувшей кожуры были цвета крови.
Или оттого, что рука, покрытая краской, живая, впервые за долгие годы.
Это было совсем не страшно.
Телефон вспыхнул снова: «Ты там? Напиши что-нибудь». Ещё: «Пожалуйста». Затем: «Я не могу уснуть».
Марина написала: «Я рисовала. Всё хорошо. Спи».
В ответ: «Правда рисовала?» «Правда». «Ну слава богу».
Марина улыбнулась. Легла на кровать в спальне, не раздеваясь. Руки с пятнами алого.
Свобода после развода. Про это были статьи в глянцевых журналах («Новая жизнь», «Сбрось груз прошлого»), она когда-то их презирала. Теперь думала иначе. Свобода была как огромное пустое место ещё не страшное, но уже совершенно реальное.
Телефон загудел. Катя: «Ты там?». Марина отправила: «Всё нормально».
Засыпать не получалось. Она вернулась в гостиную, посмотрела на холст при новом свете он выглядел искренне, спокойно.
Она села на корточки напротив. Мечта стать художницей когда-то звучало наивно, почти глупо. Сейчас вместо мечты было лишь то, что есть. Холст, заход солнца, ранняя весна над Харьковом.
Она провела пальцем по полосе краски немного стёрла. Потом встала.
Воняло остатками еды. Звенел чайник, пока закипала вода, она смотрела в окно, как приближается утро сквозь сырой апрельский воздух. В парке разливалась зелень, свежая, юная никакой бежевизны.
Выпила чай, переместила холст ближе к окну чтобы свет падал мягче. Думала о квартире где-нибудь на улице Пушкинской с окнами на запад. Там можно поставить мольберт, там нет ни одного оттенка бежевого, если только самой не захочется.
Предательство мужа, развод после сорока всё как будто не про неё. Важно было совсем другое: не предал ли ты себя сам?
Кистью мазок охры, следом красного, ещё один слой рассвета.
Ничего не было ясно: ни как продаётся квартира, ни позвонит ли сестра, ни позвонит ли свекровь, ни что будет с Данилом и его молодой женщиной. Неизвестно даже, получится ли из этого холста картина или так, упражнение, хватит ли сил повторять это снова и снова.
Психологическая история. День рождения, который всё перевернул. Именно так бы о ней написали в украинском глянце. Но она уже не чужая.
За окном совсем рассвело. Парк окутала прохладная зелень, город гудел где-то своими машинами и голосами. Марина рисовала.
На холсте вырастал рассвет.
Не тихий. Не пастельный. Не бежевый.