Найди свою сестру, дочка.
Люся, глянь! Это же наша Стеша…, Софья вытаращила глаза, подняла руку с указательным пальцем, и замерла, так и застыв с полураскрытым ртом.
Где? Людмила бегала взглядом по рядам пионеров, стоящих в несколько линий по всей спортзале, но никак не могла понять, на кого указывает Софья. Какая Стеша?
Софья не отвечала. Она вглядывалась в строй, боясь потерять девочку ту самую, что только что читала стихотворение, которую она выхватила взглядом среди множества и теперь сверлила глазами, не смея даже моргнуть.
Молча начала пробираться боком, протискиваясь сквозь толпу в огромном спортзале туда, куда отошла группа. Ей это давалось с трудом Софья была инвалидом детства, маленькая ростом, но упорства ей не занимать.
Со всей Ярославской области собрались здесь дети из школ, интернатов, детских домов. Всесоюзный смотр самодеятельности захватил все школы и их детдом в селе Ракоболь, 129 не обошёл стороной. Софья Николаевна много лет была его директором.
Ещё до войны она работала учительницей под Ленинградом, едва начались бои эвакуировались в спешке с детишками. Думали, поедут в Казань, но эшелон повернули, и оказались под Ярославлем.
Их не раз перемещали, переселяли. Пережила она страшное: мертвых детей, которых сама отвозила в могильник, случайных матерей, которые умирали на ее руках от боли вши, чесотка, голод. Вспоминала свои тогдашние руки, часто она на них смотрела и теперь; как приехал однажды директор совхоза пожал руку и охнул, увидев эти натруженные, стёртые руки.
Но именно эти руки ласкали сирот не счесть, сколько детских голов они гладили день и ночь, лишь бы выжили…
Война закончилась давно, уж более десяти лет прошло, а сердце всё равно ёкало не хотелось вспоминать, но по ночам память возвращала: то белобрысого умирающего мальца, то молодую женщину, что билась головой об холодную стену…
Степаниду, эту Стешу, Софья вспоминала часто для неё она стала символом удачи, живым примером, что у сироты может быть счастливая судьба. Как же она оказалась сейчас здесь, в этом зале? Вроде пять лет минуло, уехала же, казалось бы, с отцом-иностранцем…
Весной сорок пятого старших детей перевели в другой дом, остались крохи до семи лет, да груднички. Тогда перевозили всех часто привезли двухмесячную девочку: потеряшка, найденная на базаре, беспризорники бросили пелёнку.
До того изумлялись её белоснежному белью не видали таких одеял и до этого дня. Оно было стёганым, на каждом стежке голубые цветочки. По этому одеялу и дали имя: Степанида, Стеша. А фамилию как у Софьи, Комарова. Тогда она многим таким детям давала свою фамилию всех разбросало, и своих мало…
Стешка стала любимицей беленькая, голубоглазая, тихая и ласковая. К Софье приходила в кабинет, как к маме тихо, с улыбкой.
Но не успела и до пяти лет дожить в детдоме тут и случилось событие, что запомнилось на всю жизнь.
Бросилась раз утром Валентина, няня: звонят, ищут потерянную в марте сорок пятого девочку. Обл. секретарь сам приедет с важными гостями.
У них никогда высоких гостей не бывало подготовка шла полным ходом. Обком денег прислал, рабочих двор преобразили за вечер.
Виной всему были иностранцы.
Наступил день визита. Секретарь обкома и чиновники вышли из двух машин, чёрные пиджаки, рядом мужчина и женщина западной наружности. Он в клетчатом пиджаке, с яркими подтяжками, она словно с киноэкрана: аккуратные локоны, шляпка с вуалью, серое пальто, туфли-лодочки и в руках красная сумочка с золотой застёжкой. Софью прямо заворожила эта сумочка.
С ними была пожилая переводчица в синем костюме.
Встретили их пионерским строем кое-как прогремели “Гимн демократической молодёжи”. Стешу вывели вперёд; та и не понимала, что все эти торжественности о ней. Ей не было и пяти, рот открывает по слогам, косички и белые ленты слились с волосами.
Мужчина не сводил глаз с девочки где бы она ни стояла, он бы её вычислил. Генетика тут не нужна: копия отец-дочь, только волосы у него чуть темнее.
Он терпеливо дослушал речи, пожал руки персоналу, попробовал хлеб с солью как положено.
Чиновники слушали переводчицу, переводящую пересыпанные идеологией фразы о крепости советского духа. Но Софье казалось переводчица не все доносит: что-то опускает или утаивает.
Женщина в шляпке стояла чуть в стороне, и струйки слёз текли по щекам.
Когда закончились официальности, детей увели. Ольга Семеновна, воспитательница, держала Стешу за руку, персонал держался рядом.
Иностранная женщина присела рядом, взяла девочку за руку, спросила “Мама?” шепнула Софья переводчице.
Тётя, та тихо ответила. Оказывается, брат с сестрой…
Долго она разговаривала с девочкой, расспрашивала обо всём. Стеша мало что понимала, чуть оживилась от вещичек и показала свои игрушки.
В показной детской увидели то самое стёганое одеялко с голубыми цветками оно едва живое, но всё же сохранилось. Мужчина смотрел не моргая…
Прощались все отдали сумочку девочке, женщина краснея взяла её из рук воспитателя.
Софья смотрела им вслед и думала: счастлива будет Стешка а ведь столько таких детей, но не всем счастье улыбнулось…
Шли годы. В детдоме снова хвалили, награждали, потом пришла помощь свежее бельё, игрушки.
***
И вот, спустя почти шесть лет здесь она, не где-нибудь в Прибалтике, Германии, а у себя, на смотре самодеятельности!
Софья, проталкиваясь, крепко взяла за плечо девочку:
Стеша! Стеша… ты меня помнишь?
Девочка повернулась, смотрела неузнающим взглядом.
А вы что маму, что ли?
Тут вступила учительница молодая, строгая.
Извините, вы зачем к детям? Вы кто?
Я директор детдома, 129-й… Девочка наша у вас, воспитанница.
Какая воспитанница, какая Стеша? Это Нина, у неё мама и папа, она не из детдома…
Девочка смотрела то на учительницу, то на Софью:
Это Нина, твёрдо сказала педагог.
Все внимание ушло к сцене, выступал их интернат. Софья слушала в пол-уха; сердце стучало ну не может быть ошибки! Та же светлая голова, подбородок, манера смотреть…
Софья прижалась к чугунной батарее, вспоминая недавний разговор с переводчицей, когда Стешку передавали родне:
Как её звали на самом деле? спрашивала она.
Они и сами точно не знают то ли Наила, то ли Ивета. Отец ищет своих девочек-близняшек, жену недавно нашли в могиле. Одна гибла с матерью, вторая вот у вас оказалась; жили в Прибалтике, антифашисты, потом война, лагерь…
И забылось под хлопотами, всплыло только сейчас.
***
Катя! На площадь пойдёте? Люба из соседнего дома окликала Катерину, всё село гуляло на Первомай.
Нет, Любка, я пирог пеку, заходи после, посидим, Катерина задвинула герань, высунувшись из окна.
А дети?
Анка с Витькой на площади, а Нинку взяли на смотр.
Правда взяли? Молчунья твоя и в артисты? Люба смеялась.
Катерина улыбалась, видно, гордилась дочкой. Люба тоже радовалась своих детей не было, так детей Катерины словно родными считала. Особенно Нину такая близкая, словно обеим мать по крови, а за чаркой могли и поплакать о том на праздники.
Теперь готовились к застолью: Анна убежала с кавалером в кино, Витька собирался на реку после митинга.
Мама, я тут еды возьму? Мы с ребятами на костёр пойдём…
Ума нет! Вот для кого я пеку, кто пирог есть будет? нарочно ругалась Катерина. Но всё равно собирала Витьке лук, хлеб, сало, а тот, как всегда, суетился.
Дом остался почти пуст: Катерина, муж Леня и Люба. Четверо детей, и не собрать на праздник…
Катя поставила пирог, села на диван; по радио весело, парад с Красной площади. Слезы подкатывали, сердцу всё равно больно.
Победа… Праздник сквозь слёзы.
Вспомнились те страшные военные дни, как однажды появилась у них в доме Нина.
Голодали страшно: осталась с тремя детьми, на мужа похоронка. Однажды после стирки вернулась и нашла, что дети умяли лепёшку, которую собиралась растянуть на два дня.
Прорва вы! Вот кто вы! кипятилась Катя, Колька, тебе три дня хлеба не дам!
В тот момент в дом вошёл Семёныч, председатель, измученный, за ним женщина в пальто с младенцем на руках.
Принимай, Катерина, устало заявил. У всех эвакуированные, только у тебя ещё нет… Чем могу помогу.
Ты с ума, что ли, Семёныч? У меня свои недоедают…
Он стукнул себя по колену:
Это Тереза. Говорит плохо по-нашему, приюти.
Катя растерялась, но деваться некуда. Так и осталось у неё это немое дитя. Женщина была беловолосая, чужая совсем, словно из другой жизни.
Она всё твердилa: “Мнэ надо найти дочь… Иветту… потерялась… нужно найти…” и рухнула без сил.
Ребенка обмыли, отогрели, пили молоко, добытое с боем у председателя всем досталось по капле.
Тереза очнулась, но молока не было пришлось брать на ферме. Через пару дней женщину забрали в больницу; через неделю сообщили умерла. Из всех её слов запомнилось одно: девочек было двое Наила и Ивета, одну потеряли уже после освобождения, война спутала все следы…
Если бы не отправили Любу на восстановление хозяйства в Украину, она бы забрала девочку. Но уехала, Наила осталась у Кати и получила фамилию Самойловой и имя Нина; про то, что отца давно похоронили, никто и не спросил такие времена…
Вернулся после войны и Леня, сосед, который заменил отца детям и стал для Кати настоящей опорой.
Пусть бегают дети, праздник у всех свой: кому на сеновал, кому в кино, кому на площадь. Когда-нибудь соберутся все вместе…
В радио гудели новейшие советские ракеты, а Катерина глотала слёзы своя Победа: дети живы, дом жив. Это ли не счастье, это ли не Победа?