Право на тишину
Едва Алиса ступила на покосившийся коврик в одесском кафе с видом на мутный Южный Буг, в окне отразилось её же бледное лицо точь-в-точь печальное, как и у Рады, что давно ждала её за столиком под скрипящим абажуром. Всё было какое-то странное: будто за окном шёл снег, и одесское лето давно поменялось с киевской зимой, а фонари горели прямо на закате. Лицо Рады выглядело как клочок растаявшего снега: потерянное, испуганное, с глазами, в которых плясали отражения троллейбусов, которых не было.
Она снова приходила? шёпотом спросила Алиса, слова её казались сквозняком, гуляющим по забытым подъездам.
Рада будто вздрогнула всей тенью своей. В кафе пахло лавровым листом и цикорием. Она помедлила, нервно скрутила в пальцах подкладку сумки, словно выковыривала оттуда что-то невидимое, и сбивчиво выдохнула:
Сегодня утром. Стояла у Нашей Пошты, смотрела на окна моего кабинета. Даже не пыталась войти просто каменная, будто памятник забытой певице. Я смотрела в чай, а она на меня, сквозь семечки, сквозь ветер И отчего-то еще хуже на сердце стало. Завтра, думаю, она в голове своей придумает что-нибудь совсем дикое
Голос Рады был похож на глухой бой старинного куранта: тревога в нем жила вместе с иронией, и казалось, стоило только моргнуть или чихнуть всё исчезнет, а за окном появится слоник в лунном свете.
Алиса, с наливающимся гневом, ткнула чашкой в прейскурант, и кофе всколыхнулся, как памятники на мемориале. Несколько мужчин в галстуках, забыв о борще, уставились на неё, но её волновала только одна. Та, с кем Рада боролась каждую ночь, как Преображенский с бурей.
Сколько можно терпеть? выдохнула она, и воздух, кажется, стал гуще, Ты говорила с Тарасом? Хоть что-то решает?
Рада застучала ногтем по стеклу, тихо-тихо, и вдруг слова её стали ветром, что пробирался сквозь трещины:
Он всё не отпускает. Мол, у неё сложный период. Как кружка без ручки ей только что и делать, как стучать по стеклу моей жизни. Второй месяц моя кровь стала кислой, как кефир на Сахалинской!
Тревога её была, как зефир в стакане чая: легкая сверху, но внизу плотная, нерастворимая. Алиса вспоминала, как той ночью звезды казались синими иголками, и в кафе вдруг запахло жареной килькой, будто кто-то только что открыл совсем другой ресторан.
Да она сразу была с прибабахом, свистнула Алиса, понизив голос, Помнишь её месседжи? Беги от него он зверь! А Тарас?.. Картины пишет, а на людей руки не поднимает! Все вокруг смеются сквозь усы, а у нас Сериал Украинского Абсурда.
Рада снова вгляделась в дверь, там стоял ветер, а за стеклом отражались фигуры, какие бывают только во сне. Её голос то ли пропал, то ли превратился в грустную песню на мове.
Совсем знаков не было. Ни одной ругани. Он даже собаку во дворе гладит мягко. А эта… пишет, приходит, врывается. Недавно, знаешь, закатила скандал посреди офиса, кричала Украли мою радость! Охрана её забирала плачет, вьётся, пугает.
Алиса ёрзала на месте то теребила ложку, то разглядывала крошащееся меню.
И эти смешные фото… ты Тарасу показывала? голос её дрожал, как одесская скатерть на сквозняке.
Рада тихо сглотнула, будто осталась в этом мире одна:
Показывала. Он говорит ерунда. Фотошоп-трюки. Но мне на почту валятся нежные разоблачения, а кто знает теперь, кто верит, а кто нет? Я уже опасаюсь собственного отражения! Вчера на Привозе ко мне подходили мужчины, челюсть у них скрючилась в неприличную улыбку Скоро только по крыше смогу ходить!
Алиса молча мешала сахар, а миска крутилась, как волна у дамбы.
А Тарас оправдывает Травма у неё. Ну, травма, но ведь она не лечится! Не полиция, не уставшие сутки не могут найти управу?
Рада надолго замолчала, прожевала слова, потом выдохнула с привкусом соли:
В милиции мой случай нет преступления, даже заявление брать не хотят. Что разбила офис, что охране руки поцарапала мелкое хулиганство, штраф в двести гривен. А дальше делай что хочешь.
Алиса, прикусывая губу, думала уже не о кофе.
Может, всё бросить? очень тихо, словно сквозь сон, спросила она.
Я не хочу… тебе это не понять! голос Рады сорвался и в нём вдруг появилась Одесса уставшая, но смешная. Есть любовь, но нет решимости. Я живу в страхе, в каждом шаге эта тень. А Тарас будто в другой комнате, говорит Привыкнет, забудет. Ты в это веришь?
Алиса смотрела так заботливо и по-мамински, будто вытирала с лба не пот, а остатки прошлого вечера.
Не понимает ну так поставь точку, голос её был твёрд, словно дорога в Николаев после дождя.
Слёзы Рады скрутились внутри даже в Одессе не все греет солнце.
Или что? Я не могу потерять Тараса. Но и так больше не могу…
В этот миг дверь заскрипела иначе, чем обычно, и вошёл Тарас. Волосы спутаны, пальто сбито на бок, лицо усталое, но доброе. Сел напротив Рады кофе окутал их густым туманом. Он улыбнулся сквозь усталость взглядом, мягко коснулся руки:
Привет. Как ты? Опять наш культурный обмен?
Она у офиса стояла. В полдень. Глаза не отводила. Я испугалась, говорит Рада, голос её тщательно свёрнут в бумажный кулёк.
Тарас будто задумался над тем, добавлять ли в кофе сгущёнку. В его пальцах жила растерянность, в глазах плясали бумажные кораблики. Он сдавленно выдохнул:
Я понимаю, правда… Но ведь она ничего не сделала. Стояла. Ну и что? Это неприятно, но… мало ли кто смотрит.
А фотки? А письма? А ты заворожён лепёшкой ничего не видишь! холодно прошептала Рада.
Тарас качал головой, пытался выдавить оправдание:
Я поговорю с ней. Серьёзно…
Рада освободила руки, в её пальцах дрожали невидимые иголки:
Сколько таких поговорю уже было?
Пальто Тараса поскользнулось по стулу, когда он потёр лоб. Но решение застряло где-то между Молдаванкой и Бугаем.
Надо бы психолога… бормотал он.
Алиса, махнув рукой из-за спинки стула, воскликнула так громко, что с блюда слетела половинка сельди:
Пора уже не к психологу, а к прокурору! За решётку и точка. У Рады жизнь отобрали за что?!
Тарас вспыхнул на миг в глазах промелькнула обида, как леденец в песке но спорить не стал.
Я просто ищу выход. Она не преступник, а потерявшая человек, почти неслышно.
Рада поднялась, в губах зазвенело что-то невыносимое она едва не бросилась бежать, но стояла на месте.
Ты выбираешь не меня, а свой ложный долг! крикнула она.
В этот момент дверь влетела, словно кто-то включил сквозняк, и вошла Илона неугомонная простуженная бывшая. Глаза её горели так же, как огонь в чьём-то домике на другой стороне Дуная. Она швырнула взгляд на Тараса, потом на Раду и понеслось. Руки как щупальца, голова как одуванчик после урагана.
Всё смешалось: официанты бросились, Алиса оттащила Илону, Тарас растерянно мотался между двумя женщинами, в кафе хлопали двери, и кто-то снимал происходящее на телефон. Илона кричала:
Она украла всю мою Одессу! Вали её!
Появились два милиционера в форме один седой, другой щёголь, и сон будто разорвался: всё стало нереально, виновато, как у Пушкина в Маленьких трагедиях. Рада, заламывая руки, объясняла, тащила скриншоты из телефона, показывала побитого кота на камере. Илона металась, говорила абсурд ней Он мой, вы всё против меня, а милиционеры кивали, записывали всё в свои бесконечные блокноты.
Потом. Протоколы. Илону уводят, Тарас уходит вместе с ней, потому что чувствует себя виноватым ведь он когда-то подарил ей книгу про одесские анекдоты. Алиса обнимает Раду за плечи, и им становится тепло не от кофе, а от запаха старой ваты на привокзальном рынке.
Хватит быть жертвой, говорит Алиса тихо, и во сне это звучит как совет старой Марфы с Молдаванки пора кастрюлю менять.
Рада идёт писать заявление, а ночь за окном становится липовой сладкой, тягучей. Трамваи всё едут, люди всё смотрят, а внутри будто что-то освободилось.
Она выходит на улицу, где холод, сквозняк и надежда все смешались, и, наконец, наступает тишина. На горизонте светится неон: завтра будет солнце, и даже если снова попасть в сон всё уже будет иначе.