Говорила мне мама, не бери ты её в жёны…
Ольга стояла у плиты и мешала борщ. За кухонным столом, в тесной однокомнатной квартире в Харькове, Стас ел перловую кашу, смотрел новости в телефоне и неспешно отправлял ложку за ложкой в рот. Раньше, пару лет назад, когда только съехались, он за столом всегда откладывал телефон. Спокойно говорил:
Ты у меня есть, мне с тобой намного интереснее, чем с этим интернетом.
Теперь молчал, телефон не выпускал, как будто боялся прикоснуться к реальности.
Слышь, ты, а чё борщ опять водяной? не глядя на жену, Стас ткнул ложкой в кастрюлю. Суп, а не борщ. Я с работы прихожу, жрать охота, а тут, как в больнице.
Ольга рукой невидимо сжала половник, едва сдержав раздражение.
Завтра сделаю нормально, без выражения ответила она. Картошка кончилась, всё на рынке разобрали.
Картошка кончилась? Стас наконец положил телефон, глянул пристально, по-хозяйски. Почему не взяла ту, что по двадцать гривен? Я ж сказал, бери где дешевле. А тебе лишь бы деньги на ветер.
Той дешёвой не было, я спросила, тихо сказала Ольга.
Да кто тебе там что скажет… Ты сама подумай хоть иногда, а не трать, как в детстве учили.
Она промолчала знала, к чему идёт. Сейчас начнётся: сначала о картошке, потом вспомнит о том, какая она хозяйка, кто кого держит на своей шее, как его мама ей вечно твердит: мол, дурак сын, никого слушать не хочет. Вот, взял, теперь мучайся.
Ольга молчала. Суп разлила по контейнерам: один в холодильник, один в морозилку вдруг некогда будет готовить. Стас доел, хлопнул тарелкой в раковину, ушёл в комнату. Через минуту стену пробили динамитные выстрелы “World of Tanks”, как обычно. Ольга мыла посуду почти кипятком, не разбавляя водой. Ладони горели, и на время это перекрывало головную боль и отчаяние.
Думать о том, с чего всё началось, странно… Потому что вначале не было ничего такого.
Стас Седов появился в её жизни пять лет назад, весной. Ольга тогда работала секретарём в мелкой строительной конторе, принимала звонки, варила чай, заполняла бланки. Стас пришёл устраиваться менеджером по продажам. Высокий, спортивный, с открытой улыбкой и чуть выдающимся носом. Не красавец, но уверенный, хозяйский. Спокойно разговаривал, не заискивал, не суетился. Ольга тогда подумала: вот бы мужа такого.
Первые полгода как в кино: Стас ухаживал неспешно, приносил ей кофе в бумажном стаканчике, смешные сувениры: то магнитик, то маленький кактус. Как-то сказал:
Ты тут сидишь, а свежего воздуха нет. Вот, пусть будет хотя бы зелёное растение, чтобы на жизнь смотреть хотелось.
Ольге тогда было двадцать три. Верила: если человек добрый навсегда.
Через год Стас позвал её к себе однушка в хрущёвке, старый диван, стены в пятнах. Посадил рядом, сказал:
Квартира ведь своя, работа есть, машина, хоть и не новая… Я тебя никогда не обижу. Давай уж по-взрослому. Выходи за меня?
Согласилась. Казалось, вот оно настоящее семейное счастье: без романтики, но надёжно.
Первые годы почти ничего плохого не вспоминалось. Купили диван в кредит, переклеили обои на кухне, летом ездили на Черное море отдыхать. Стас получал премии, иногда ходили в кино, вечерами пили чай с бубликами, мечтали о трёшке в центре.
Тогда он ещё не спрашивал, сколько стоят колготки и не выспрашивал про каждую копейку.
Всё изменилось, когда родилась Яна.
Ольга забеременела неожиданно, оба радовались. Стас гладил живот, прикладывал ухо, пытался услышать, как там малыш. Даже записался на «курсы молодых пап», правда, бросил некогда, работы много.
Роды были тяжёлые, неделя в роддоме, ещё две по квартире на цыпочках. Когда принесли Яну домой, Стас кружил их обеих на руках, говорил шёпотом: «Ну, мелочь, дождались тебя».
Два месяца помогал: ночами вставал, подгузники менял, ходил с дочкой по комнате, приговаривал: «Тихо, папа рядом». Иногда срывался но быстро отходил.
Потом изменился как будто его подменили.
Ольга и не заметила, когда это произошло. Однажды просто услышала:
А почему опять перловка? Где мясо?
Закончилось, ответила Ольга, кормила грудью Яну. Завтра куплю.
А сегодня? Деньги дал, где мясо?
Я купила подгузники и смеси, на мясо не хватило.
Стас положил ложку и начал считать:
Я тебе оставил полторы тысячи. Подгузники триста, смесь ещё триста. А остальное?
Перечислять по чекам: сок, творожок, порошок, крем а толку? Стас слушал и мрачнел на глазах.
Творожок? Так рано можно давать? На потом? усмехнулся без улыбки. На потом мы всегда не успеваем.
Ольга ушла в комнату с Яной, пока не опомнилась, дала слёзам выкатиться. Утром решила: устал человек, у всех бывает.
Через неделю ситуация повторилась с курицей, потом с маслом, потом с яйцами. Теперь Стас требовал отчёта про каждую покупку, и Ольга выкладывала всё до копейки, надеясь: поймёт, что она не транжира, просто продукты дорожают, ребёнку многое нужно, а иногда хочется взять не самый дешёвый творог.
Шёл месяц за месяцем. Вопросы, чек за чеком, блокнот с расходами. Вечером, будто школьница на экзамене, она выводила в тетрадь: подгузники 340, смесь 390, кабачок 70. Он сверял, кивал или хмурился.
В «АТБ» смесь дешевле. Почему ты не берёшь там? одёргивал Стас.
Там часто срок годности на исходе, Даше брать страшно…
Вот и ищешь, где подороже.
Наступил день, когда у Ольги кончился шампунь. Самый обычный: сто двадцать гривен. Она обратилась к мужу, когда тот был в хорошем настроении:
Саша, мне нужен шампунь, закончился совсем. Можно?
Он запросто:
Возьми мой.
У тебя для жирных, у меня волосы сухие. Мне свой нужен…
Стас резко отшвырнул пульт:
Ты вообще знаешь, сколько приходится работать, чтобы сто двадцать заработать? Деньги на тебя это копейки?
Замолчала. Вымыла голову его шампунем, терпела зуд.
Думала: если молчать, терпеть, он вспомнит, кого любил, станет прежним. Это же будни, усталость, нервы. Пройдёт.
Не проходило.
Когда Яне исполнилось восемь месяцев, понадобился новый комбинезон. Сырой ноябрь, гулять холодно.
Три тысячи? удивился Саша. Она месяц-два поносит. Купи бэушный.
Смотрела. Дорого тоже, тысячи полторы. А после чужих наполнитель сбитый, промокает.
Нет у меня лишних денег. Купи самый дешёвый.
Она добавила отложенное «с заначки», купила хороший, соврала, что с большой скидкой.
В ту ночь смотрела, как муж спит, раскинув руки. Обращала взгляд на его лицо и понимала: кто этот чужой в её квартире?
Но утро не ждёт: надо опять кормить, убирать, лепить котлеты, стирать джинсы, раскачивать игрушки.
Пошёл год… Год проверок, подсчёта трат, обид и слёз в ванной. Ольга почти не просила ничего для себя, жила только Яной. Иногда, оставшись вдвоём в квартире, долго стояла у окна, слушая, как на площадке болтают и смеются молодые мамы. Не рискнула подойти казалось, по ней видно, что она неудачница.
Мать, Любовь Сергеевна, звонила каждую неделю. Ольга отвечала бодро:
Всё хорошо. Яна растёт, Саша много работает, у нас всё нормально.
Не говорила о блокноте, шампуне, комбинезоне, о том, что муж вновь заявил мама его была права.
Однажды, как это обычно бывает, всё оборвалось в один момент, в обычный будний вторник.
Саша пришёл злой, шмякнул сумку в коридоре.
Чё у нас пожрать?
Борщ есть, котлеты пожарены.
Борщ? Сколько можно борщ варить? Я нормальной еды жду, а тут всё по-старому.
Ольга пошла на кухню, поставила перед ним тарелку.
Пересолила, есть невозможно!
По мне нормально…
Ты спорить будешь?! он уже стучал ложкой. Разучилась хозяйничать, мать говорила: не бери, на шею сядет. И ведь тянет.
Яна проснулась и заплакала. Ольга бросилась в комнату, схватила дочь, прижала, закачала.
Саша остался один на кухне. Обыкновенный вечер, обычная ругань.
Утром Ольга встала раньше всех, пошла на кухню. В окно пробивалось тусклое октябрьское солнце. На подоконнике стоял тот самый засохший кактус. Жалко выбросить, будто часть прошлого. Вот и у них засохло, а бросить страшно.
Когда муж ушёл, Ольга набрала матери:
Мам, мы с Яной к тебе поедем? и еле слышно заплакала.
Бьёт? тихо спросила Любовь Сергеевна.
Нет… Просто не могу уже так…
Езжай, я ключ под ковриком оставлю.
Собрала две сумки: джинсы, футболки, детские вещи, документы, книжки, остатки подгузников. Написала на кухонном столе записку: «Не ищи. Не могу больше. Позвоню, когда буду готова». Прижала кружкой.
Вышла с коляской. На лавочке у вожделенной площадки смеялись мамы. Ольга прошла мимо, не встретившись взглядами.
Три дня жизни с мамой прошли тихо. Саша не звонил. Любовь Сергеевна только гладила Яну и не заводилась с расспросами.
На четвёртый день Саша явился.
Любовь Сергеевна молча впустила его на кухню. Ольга встретила в домашнем халате, мокрые волосы.
Зачем пришёл?
Поговорить хочу. Оля, ну что я натворил? Я ошибся, устал, ругался. Ты же знаешь, люблю тебя… Дай шанс, месяц! Обещаю, всё исправлю.
Саша клялся, крестился, все силы свои обещал.
Ольга слушала и не верила. Но когда увидела, как он замешкался у окна, как глупо ссутулился, ответила:
Хорошо. Даю тебе месяц. Но если хоть что-то повторится мы уходим и не возвращаемся. Ты понял?
Саша кивнул, сжал в объятиях Яну. Был почти неузнаваем взгляд дрожал.
Вечером они с дочкой вернулись домой.
Первый месяц был безупречен: сам приносил пакеты из супермаркета, спрашивал, что нужно, оставлял деньги. Чеки не просил.
Ольга не верила счастью по ночам лежала насторожённо, ждала подвоха. Несколько недель жила, словно не в своей тарелке: голос мужа стал тихим, шутил с Яной, иногда дарил Ольге йогурты и фрукты.
Но прошёл месяц, второй.
Денег стало меньше, расходы уменьшились. Саша стал задерживаться «работа, что поделаешь». Нет, не грубил но снова уходил в себя, достал телефон, не поднимал глаз.
На четвёртый месяц Ольга снова записывала траты в блокнот, чтобы не сбиться. Саша заметил, пролистал, ухмыльнулся:
Вот, правильно. Всё на первый круг пошло, так с деньгами не справишься.
И ушёл.
Ольга вспомнила, как стояла когда-то у матери, как боялась вернуться, как поверила в перемены. Теперь боль была другой: тихой, будничной, постоянной, как ноющая рана.
Вечером под душем Ольга смывала усталость, тревогу. Шампунь был тот самый купленный в короткий период надежды.
Позже, когда легли с Яной спать, Саша бросил ей через плечо:
Ты в душе совсем разучилась быстро мыться. Считай воду.
Ольга отвернулась к стене, поджала под себя колени, и пыталась вспомнить молодого смешливого парня с кофе и кактусом. Получалось плохо. Перед глазами снова было лицо мужчины, что спал рядом, с тяжёлым прищуром и чужой жесткостью.
Наверное, первый ушёл навсегда. Или вообще не существовал.
Утро началось, как всегда: перловая каша, стирка, глажка, голоса мультиков вперемежку с сигналами из “танчиков”. Суп в этот раз сделала гуще, картошку крупно порезала. Саша поел, не пробурчал ни слова, только кивнул и уткнулся в телефон.
Ольга долго мыла посуду, почти кипятком чтобы не думать о том, что болит внутри.
Училась терпеть. Это было единственное, чему она научилась за пять лет.