Прошло всего три недели с тех пор, как мы похоронили маму, а мой брат уже вызвал оценщика, чтобы посмотреть дом.
Во дворе родительского дома в Белгороде осенние яблоки одно за другим с глухим стуком падали на землю. Дом старая постройка 1970-х годов, всего две комнаты и деревянная веранда казался намного меньше, чем в детстве. Но участок почти в тысячу квадратных метров вдруг стал самой ценной валютой между мной и братом, Сергеем.
Олеся, давай смотреть на вещи реально, сказал он мне по телефону накануне. Ты ведь живёшь в Санкт-Петербурге, я в Москве. Ни один из нас не может переехать сюда. Смысл держать дом пустым? Продадим и поделим деньги.
В его словах логика, холодная и безэмоциональная, такой Сергей всегда и был. Продажа рациональное решение. Но как можно назначить цену за место, где учился ходить, где сажал первое дерево, где твои родители прожили всю жизнь?
Я сижу за кухонным столом, накрытым выцветшей клеёнкой с цветочками, и листаю старый фотоальбом. Папа, ушедший пять лет назад, щурится из-под густых усов на снимке с лета 1989-го. Рядом с ним мама держит корзину со сливами и выглядит моложе, чем я бываю теперь.
Вибрирует телефон звонит Сергей.
Я поговорил с агентом по недвижимости. Говорит, что за дом с участком можем просить 3 миллиона гривен. Это очень достойная сумма, Олеся. Представь себе, что можно сделать на свою половину этих денег.
Мне надо подумать, Серёж. Это не простое решение для меня.
А что думать? Дом пустует, стареет. Никто из нас не может за ним смотреть, оставить так безответственно.
Он, конечно, прав. Моя жизнь в Питере: семья, дети, работа в корпорации. Я приезжаю в Белгород пару раз в год, да и то за последние годы только чтобы ухаживать за мамой. Сергей бывает ещё реже, его московская адвокатская рутина всегда была на первом месте.
В тот вечер я разожгла печь, села перебирать мамины вещи. Простые её платья, идеально сложенные в шкафу. Праздничный сервиз, который ставился только к особым случаям. Коробка с аккуратно разложенными рецептами, записанными её рукой. Каждая вещь дышит её присутствием.
Нашла пожелтевший конверт: внутри свидетельство на дом и незаконченное письмо «Детям моим». Почерк мамы аккуратный, чёткий, как всегда:
«Дорогие дети, когда вы читаете эти строки, меня, скорее всего, уже нет Этот дом был всей нашей с вашим отцом жизнью. Здесь мы вас вырастили, здесь смеялись и плакали, здесь старели. Дом не был ни большим, ни роскошным, но был наполнен любовью. Знаю, у вас своя жизнь, и кажется, что этот дом только обуза. Но прежде чем принять решение, хочу попросить вас»
Дальше письмо обрывается, будто мама не успела подобрать слова или не хватило времени написать до конца.
На следующее утро Сергей подъехал на своей новенькой машине, припарковался у ворот. Из порога я подумала, как не по себе он выглядит в этом месте в дорогом костюме среди скромного двора, по которому мы когда-то бегали босиком.
Привёз договор для оценщика, сказал вместо приветствия.
Я протянула ему письмо, молча. Он прочел, выражение лица чуть изменилось.
Не дописала, бросил, возвращая мне листок.
Как и наш разговор о будущем этого дома, ответила я.
Мы вышли во двор, среди яблок, среди грядок, которые мама обрабатывала до последнего месяца. Маленький садик за домом батя строил для нас качели, теперь всё поросло травой.
Помнишь, как мы подрались из-за качелей, и я сломала руку? спросила я.
В лице Сергея мелькнула улыбка:
И папа вёз нас в больницу на велосипеде, тебя на руках, меня сзади на багажнике, и я кричал даже громче, чем ты.
Мы вдруг рассмеялись оба, вспоминая забытые эпизоды: как папе сорвали с торта свечки на пятидесятилетие, как Сергей впервые перепил батину самогонку, как длинными зимними вечерами мы вчетвером грелись у печки.
Только те, кто рос в таких семьях, поймут сколько душевного груза хранит родной дом, и как больно с ним расставаться, особенно если между братьями нет согласия.
Спустя пару часов Сергей встал, посмотрел по сторонам, будто впервые увидел всё вокруг:
А если не будем продавать? вдруг сказал он.
Я удивилась:
Но ведь ты же сам говорил, что неразумно оставлять
Да, если дом гнить будет. Но если отремонтировать? Это может стать местом для наших детей на каникулы, встречаться всей семьёй на праздники. Пусть останется в семье.
От такого предложения я опешила. Сергей и вдруг о семейных корнях?
Это и денег, и времени потребует, напомнила я.
Теперь есть и то, и другое. Может быть, время вложиться и в прошлое, а не только в будущее.
В следующие месяцы мы начали ремонт. Сохранили печь, деревянную балку, где папа отмечал наш рост, обновили кухню и санузел, провели отопление, обустроили на чердаке две детские спальни.
На Рождество снова собрались всей семьёй Сергей с женой и сыном, я с мужем и дочками. Наряжали ёлку на дворе, пекли мамины пироги. Дети играли в снегу, а мы с Сергеем сидели на ступеньках веранды, смотрели на знакомый вид города.
Думаешь, мы правильно поступили? спросил он.
Я посмотрела на кухонное окно, где виднелись наши семьи за праздничными хлопотами, на ребят, лепящих снеговика на том самом месте, где и мы когда-то.
И разве не это одна из самых больших потерь современных российских (и украинских) семей? Родительские дома, которые собирали поколения за одним столом, стали всего лишь активом без учёта настоящей ценности.
Думаю, мама как раз этому и хотела нас научить: настоящая наследственность не в деньгах, а в памяти и связи между нами.
Сергей молча кивнул, поднял чашку с глинтвейном:
За родной дом, тихо сказал он. И за всех, кто понимает: есть вещи, у которых нет цены.