Анна переехала в новую квартиру с четырёхмесячным сыном Лёшей. Она была одинокой мамой, измотанной и совсем одна. Стены в квартире были тонкими, словно из бумаги. В первую же ночь Лёша начал плакать — у него были колики. Он кричал три часа подряд. Анна ходила по квартире, качая сына, шепча ему и сама плача от усталости. Вдруг — БАМ, БАМ, БАМ! Кто-то начал стучать в стену из соседней квартиры. — Тише там! — донёсся грубый голос. — Некоторым завтра на работу! Анна застыла от страха. Она прижала подушку к Лёше, пытаясь приглушить его крик, и шептала: — Пожалуйста, Лёша, ну пожалуйста, перестань. Так было каждую ночь всю неделю. Лёша плакал, а сосед — пожилой мужчина по имени Иван Петрович — стучал в стену и кричал. Анна жила в постоянном страхе, что её выселят. Она чувствовала себя худшей мамой на свете. Во вторник вечером Лёша кричал сильнее обычного. Анна была на грани. Она села на кухонный пол, обняв ребёнка, и горько заплакала вместе с ним. В этот момент раздался громкий тяжёлый стук в дверь. Сердце Анны замерло — она знала, что это Иван Петрович. Он пришёл ругаться лично. Она открыла дверь на щёлочку, готовясь извиниться. На пороге стоял огромный мужчина с суровым взглядом. В одной руке — чемоданчик с инструментами, в другой — пакет с продуктами. — Я… Извините, пожалуйста, — пролепетала Анна. — Он болеет, я стараюсь его успокоить… Иван Петрович посмотрел на плачущего ребёнка, затем на заплаканные глаза Анны. С тяжёлым вздохом сказал: — Отойди, — буркнул он. И прошёл в квартиру, прежде чем Анна успела опомниться. Он поставил пакет на стол, достал из него банку домашнего куриного супа и свежий хлеб. — Ты, похоже, давно не ела. Себя не пожалеешь — ребёнка не поднимешь, — сказал он строго. Потом открыл ящик с инструментами и подошёл к старому скрипучему креслу-качалке в углу. — Вся ночь через стену слышно, как оно скрипит, — проворчал он. — С ума можно сойти. Смазал петли и подтянул все винты. Через пять минут кресло было абсолютно тихим. — Ну, — сказал Иван Петрович, протягивая огромные руки. — Давай его сюда. — Что? — Ребёнка давай. А ты поешь суп. Анна растерялась, но отдала Лёшу «страшному» соседу. Иван Петрович прижал малыша к своей широкой груди, начал напевать низким голосом и ритмично похлопывать по спинке, как только умеют опытные отцы. Через две минуты Лёша затих. Через пять минут — уже спал. — Жена моя умерла десять лет назад, — тихо сказал Иван Петрович, глядя на ребёнка. — У нас было четверо мальчишек. Я знаю, как звучит усталая мама. Он посмотрел на Анну. — Я ведь не злился на тебя, когда стучал по стене. Просто не знал, как помочь и чувствовал себя беспомощным. С той ночи Иван Петрович стал не грозным соседом, а Дедушкой Ваней. Каждый вечер он заходил, чтобы покачать Лёшу, пока Анна могла поесть и принять душ. Так Анна убедилась: самые суровые с виду люди иногда обладают самым добрым сердцем.

Дневник, 17 марта

Сегодня исполнилась ровно неделя, как я переехала в эту новую однушку с моей маленькой дочкой Варей, которой всего четыре месяца. Одна, без мужа, без поддержки родителей. Чувствую себя совершенно опустошённой и потерянной, если честно. Дом старый, стены как бумажные, слышно буквально каждый чих соседей.

Первую же ночь Варя разревелась начались колики. Она плакала без остановки три часа подряд. Я ходила по комнате из угла в угол, укачивала её на руках, шептала, сама украдкой вытирая слёзы.

И вот вдруг БАХ, БАХ, БАХ! Кто-то начал долбить кулаком по стене из соседней квартиры.

Да заткнитесь уже! рявкнул хриплый голос. Люди утром на работу встают!

Я застыла от страха. Закрыла дочку мягкой подушкой, шепчу: «Пожалуйста, Варенька! Перестань, умоляю тебя» Так было каждую ночь. Варя кричит, а наш сосед пожилой мужчина, Пётр Иванович Пономарёв, стучит в стену и орёт. Я боялась, что нас выгонят, что я ужасная мать и ничего не могу сделать правильно.

В прошлый вторник всё было совсем плохо. Варюша кричала так, будто её режут. Я, обессилевшая, просто села на кухне на пол, прижав к себе дочь, и тоже разрыдалась.

Вдруг кто-то громко постучал в мою дверь. Тяжёлый, серьёзный стук. Сердце ухнуло в пятки наверняка это Пётр Иванович, пришёл ругать меня по-настоящему.

Поторопилась открыть дверь буквально на пару сантиметров, уже готовая просить прощения. Передо мной стоял громадный мужчина с унылым лицом. В одной руке массивный чёрный ящик с инструментами, а в другой пакет из ближайшего «Пятёрочки».

Я… простите меня, начала я сбивчиво. Она болеет, я правда стараюсь унять её.

Пётр Иванович посмотрел на плачущую Варю, потом на мои заплаканные глаза. От тяжёлого вздоха стекло задрожало.

Отойди, буркнул он, протискиваясь в квартиру, словно так и должно быть.

Поставил пакет на стол, достал из него банку домашнего куриного супа с лапшой и ещё свежую буханку хлеба.

На тебя смотреть страшно, ворчливо сказал он. Если ты себя не поддержишь, ребёнку не поможешь.

Потом раскрыл свой инструментальный ящик, подошёл к старому, вечно скрипящему креслу-качалке в углу.

Всю ночь слушаю, как оно тут скрипит, заметил он. С ума можно сойти.

В течение пяти минут смазал петли, подкрутил болты тишина. Кресло теперь не издавало ни звука.

Ну, сказал Пётр Иванович, раскрывая огромные руки. Давай её сюда.

Что?

Дочку давай. Суп поешь пока.

Я в нерешительности отдала Варю «страшному» соседу.

Он обнял малышку широкой грудью, начал баюкать и напевать ей что-то на старый манер, глухо и спокойно. Покачивал её осторожно, с видно выработанной годами уверенностью. За две минуты Варя перестала плакать, а через пять уже дремала.

Жена моя десять лет как ушла, тихо сказал он, не отводя взгляда от Вари. Четверых сыновей вырастили. Я прекрасно знаю голос уставшей мамы.

Повернулся ко мне. Я не потому стучал, что злился. Просто не знал, как помочь, а сердца не хватало спросить.

С того самого вечера Пётр Иванович стал не злобным соседом, а дедушкой Петей из квартиры напротив. Каждый вечер он заходил к нам, укачивал Варю, чтобы я могла поесть или принять душ. Порой самые строгие на вид люди оказываются самыми добрыми и заботливыми. Я это теперь знаю.