Без права на отгул
Люда, опять ты мне рубашку не туда положила, произнесла Анна Фёдоровна с интонацией, которой домработнице дают понять, что терпят её исключительно из жалости, а не потому, что жить без неё невозможно. Я же сто раз объясняла: белые отдельно, цветные отдельно.
Людмила Ивановна стояла у гладильной доски с пузатым советским утюгом в руке. Утюг был тяжёлый, как совесть карьериста, а ручка грела ладонь не хуже грелки. За окном уныло моросил октябрьский дождь по стеклу ползли капельки, вроде бы собираясь упасть, но, похоже, передумавшие в последний момент.
Я не перекладывала вашу рубашку, чётко отчеканила Людмила.
Ну, а кто ещё? Она лежала на верхней полке, а теперь в середине! Ты же понимаешь, что в этом доме к рубашкам кроме тебя никто и подходить не станет.
Геннадий.
Генка сюда и не заходит. Ему некогда, напыжилась Анна Фёдоровна.
Геннадий Сергеевич, муж Людмилы, сидел у окна в кресле, словно амеба, уткнувшись в планшет и изображая полное равнодушие к происходящему. У него это называлось: «не встревать в женские дела».
Мама, изрёк наконец, не отрываясь от экрана, ну что ты опять.
Что я? Я ей сто раз объяснила, как стирать рубашки.
Людмила Ивановна, ну правда, теперь он посмотрел на жену взглядом уставшего, но справедливого сэнсея, так сложно запомнить?
Людмиле было пятьдесят шесть. Из них тридцать один в браке с Геною. Вся эта треть века ползла, как тёплый кисель: гладила рубашки, пироги крутила, плов варила, а последние восемь лет ещё и руководством по ведению хозяйства от Анны Фёдоровны обзавелась. Свекровь заняла комнату после известных событий: «Совсем одна, кому такая нужна, кроме сына?» И всё эти годы старательно рассказывала Людмиле, как вообще держаться в пространстве.
Людмила поставила утюг на подставку. Медленно и с достоинством, словно совершая нечто более масштабное, чем просто «сейчас замолчу».
Геннадий, ты ел сегодня обед? спросила она вроде бы между прочим.
А? А-а… Да. Разогрел вчерашний, буркнул Геннадий, трагически не отрываясь от экрана.
А Анна Фёдоровна?
Не голодная я, из зала отозвалась свекровь. У меня давление, есть нельзя.
Понятно, кивнула Людмила и, выйдя в коридор, достала из шкафа-купе новенький чемодан, купленный ещё в августе: воображаемая дальняя поездка, для которой она почему-то запаслась экипировкой, хотя и «никуда мы не ездим». На объяснения домашним, зачем ей чемодан, даже не хватило вдохновения.
Ещё в августе Людмила зашла в полуподвальное турагентство на соседней улице, где на стенах висели пожелтевшие плакаты с буклетами, и купила себе тур в санаторий «Лесная сказка» на окраине Винницы на две недели. Октябрь такой бархатный сезон, хвойный воздух, процедуры. Деньги сняла со своей сберкнижки: последние три года аккуратно откладывала с неполной бухгалтерской ставки в местном магазине бытовой химии. Для семьи работа Людмилы это, конечно, «от скуки», ведь в доме на три окна дел навалом, а Геннадий воображал, что чистота это загадочное свойство квартиры.
Чемодан Людмила собрала ещё три дня назад. Спокойно и неторопливо, пока Геннадий был на работе, а Анна Фёдоровна храпела до обеда. Запихнула туда пижаму, два любимых свитера, спортивные штаны, кроссовки, книжку (которую полгода не могла дочитать: задания по дому были всё время важнее) и крем для лица, которым сама себя порадовала на мартовский юбилей. Геннадий на два месяца раньше подарил термос Анна Фёдоровна этот выбор одобрила, а уж про день рождения никто больше и не вспоминал.
Вернувшись в комнату, Людмила сняла чемодан с верхней полки.
Ты куда? донеслось из кресла.
В санаторий.
Что?!
Анна Фёдоровна обернулась так, будто ей доложили о покушении на царскую корону.
В какой санаторий? Геннадий поставил планшет вертикально, будто прикрываясь от неминуемого кризиса. Это шутка?
Не шутка. Путёвка на две недели. «Лесная сказка».
Ты с ума сошла? А мы как?
Разберётесь.
Людмила! Подожди! Ну это несерьёзно, не предупредила никого! Мама с давлением, кто будет ужин варить?
Ты. Или закажете доставку.
Какую к чёрту доставку! Мама из доставки не ест желудок у неё.
Яйца ты варить умеешь, и гречку тоже. Видела. Лет двадцать пять назад до свадьбы пользовался этим талантом.
Это несмешно.
Я и не улыбаюсь.
Анна Фёдоровна встала со своего диванчика с выражением матерого дипломата: намечается большое событие.
Людочка, куда же ты на ночь глядя?! Завтра поговорите с Геной спокойно, если отдохнуть хочешь, скажи, мы поймём. Правда, Геночка?
Мама, не встревай, донеслось от Геннадия.
Я не встреваю, я объясняю. У меня сегодня давление сто семьдесят. Я не выдержу одна.
Геннадий с вами, не одна, Людмила взяла чемодан и сумку. Всё, до свидания.
Она вышла. Не хлопнула дверью, хотя как минимум внутренняя Варвара её в этот момент подбивала. Просто плотно закрыла, с едва слышимым щелчком. Иногда этот щелчок говорит всё.
На улице моросила осенняя мряка. Людмила постояла у подъезда, подставив лицо каплям. Открыла телефон, вызвала такси. Молодой водитель даже не задал вопроса привёз и всё. В салоне тихо играла какая-то ненавязчивая музыка, которую вряд ли кто умел петь.
Автобус до санатория «Лесная сказка» отправлялся рано утром из Винницы. Людмила заранее сняла номер в гостинице возле автостанции (не ночевать же в такси триста с лишним километров), всё просчитала и зарезервировала. Даже уход её из дома был не вспышкой и не отчаянием, а заранее построенной схемой.
В гостинице номер небольшой, кровать как в казарме, окно во двор. Людмила приняла душ, прилегла и вырубилась, не думая больше ни о чём, впервые за многие годы. Телефон на ночь выключила.
Геннадий обнаружил этот досадный факт позже когда, голодный, стоял над пустым холодильником и не мог сообразить, где соль. Мать, тихо урча, смотрела мыльную оперу. Она есть «не будет»: либо давление, либо характер. В доме не было супа, не было и хлеба. Продукты закончились, гречка смотрела уныло. Геннадий позвонил Людмиле недоступна. Позвонил опять та же картина. Посидел, посмотрел на кухню: три чашки из-под утреннего чая, вчерашние тарелки никто так и не вымыл: ведь она должна вернуться, а сегодня почему-то не вернулась…
Гена! Принеси таблетки, они в моей сумке! дошёл голос матери.
Геннадий сходил в холодильник: три яйца, кусок сыра, кефир и половинка вчерашней курицы. Курицу доел, кефир пил прямо из пачки. Таблетки принёс.
Ты уверен, что она уехала? спросила мать.
Уверен.
Вернётся к вечеру, никуда не денется.
Уже поздно.
Ну, значит, завтра утром, покипятится и обратно.
Геннадий не спорил. Лёг спать в одиннадцать. Простыни постелил сам, оказалось не так уж сложно. За ночь ждал звонка, но она сама не позвонила.
Утром Людмила села в автобус. Осень была ещё в золотой фазе поля мелькали, берёзы держали листья. Ела гостиничный бутерброд, пила слабый горький кофе из картонного стаканчика. Телефон уже пять пропущенных от мужа и один от Анны Фёдоровны. Убрала в сумку.
В санатории всё и правда было, как в буклете: старые сосны, советский корпус с ремонтом на «четвёрочку», номер с окном в сад. На ресепшене молодая администраторша с глазами «видевшими многое»: всё выдала, объяснила. Две недели? Хорошо отдохнёте, у нас сейчас не сезон.
Людмила затащила чемодан в номер, упаковала книжку на стол, легла и просто лежала никто не просил таблеток, не читал лекций о глажении, никто не шумел. Где-то щебетали синицы.
В это время в московской квартире на Таганке Анна Фёдоровна пыталась найти кастрюли.
Гена, где у неё кастрюли?!
Наверное, под плитой.
Я там смотрела! Одна маленькая! Всё попрятала.
Мама, я не знаю, кухня Людмилы.
Вот! Кухня её, а теперь ищи, ветру полю не поймаешь!
Геннадий тем временем боролся со стиралкой «Вихрь-Люкс»: засыпал порошок, нажимал кнопки. Машина пищала и ничего не делала. Нашёл инструкцию, выяснил наконец, что надо выбрать программу тыкнул, как в лотерее, на пятую, облегчённо выдохнул, когда пошёл гул. Минут через двадцать ошибка на дисплее. Он снова лез читать инструкцию.
А Людмила тем временем балдела в жемчужной ванне. Медсестра велела не спешить, сама вышла. Людмила лежала, смотрела на белый потолок и ощущала, как внутри наконец отпускает как будто всю жизнь в груди был маленький сжатый кулачок.
После обеда борщ и котлета, всё по старинке и это тоже радовало: никто не ждал, что она даст кому-то «побольше» или «без укропа». Женский смех за соседним столом вдруг показался первым нормальным звуком за эти дни.
На прогулке по гравийной дорожке мимо сосен Людмила шла медленно руки в карманы, глаза под ноги, потом на небо. В этот момент ей встретился мужчина лет шестидесяти, носящийся с телефоном по дорожке.
Простите, вы не ушиблись? чуть не сбив её, спросил он.
Нет, всё нормально.
Он взглянул внимательнее.
Людмила?
Тот самый Виктор Павлович Ларин из давнего техникума. Когда-то они гуляли три раза, потом поругались из-за какой-то ерунды и разошлись. Тридцать лет назад. Он поседел, но взгляд остался прежний.
Вот так встреча, засмеялся он.
Давно тут?
Третий день. Сердце шалит, врачи велели отдышаться. А ты?
Сегодня приехала, на две недели.
Диалог получился осторожный, как у двух левых медведей на балу, но ушли гулять вместе, мало и тихо болтая: он инженер из Химок, вдовец, она бухгалтер, замужем, хотя, как сама удивилась, почему-то сказала: «Пока да».
В Москве Геннадий тем временем ковырялся с фильтром стиралки, вода пошла мимо тазыка мат перемат, Анна Фёдоровна с советами: не так держишь тряпку, не с той стороны вода Потом он сварил яичницу, лук не дорезал, хлеб купил не тот «Пшеничный» брал только Люда. Гречка получилась унылая, историю её мать расценила как оскорбление.
Когда она вернётся?
Я не знаю.
Ну как же, она всегда возвращалась! Просто пар выпускает, ей скучно.
Она работает.
Это несерьёзная работа
Людмила засыпала рано. С Виктором посидела в холле, выпили чаю, поговорили о московских пробках, о том, что везде строят не пойми что. Потом он пожелал спокойной ночи и ушёл просто без длинных пауз.
В следующую ночь Людмила думала не о муже, а о закате розовый край неба и чёрные сосны. Забавно, как долго она не думала о небе
На третий день снапала по девять часов впервые за двадцать лет. Без будильника. Просто по свету. В теле просыпалось ощущение, что оно может обходиться без кастрюль.
С Виктором гуляли теперь каждый день. Он рассказывал про жизнь инженера, она про бухгалтерские будни, про то, как восемь лет назад ушла с работы, когда мать Геннадия переехала к ним, а та сразу провозгласила: «С кем-то ведь надо сидеть!» Людмила тогда сразу уволилась с главбуха.
Жалеешь? спросил Виктор однажды.
Наверное. Теперь вижу.
Дома в это время случилась катастрофа: Анна Фёдоровна сама попыталась помыть полы (ведро, швабра, что-то из-под раковины), после появилась тихая гордость великого строителя пирамид и кислый запах (оказалось, использовала средство для духовки).
На пятый день ругались громко.
Я не могу в этом бардаке, Гена!
А что могу я?
Позвони ей! Потребуй! Она твоя жена!
Она трубку не берёт.
Напиши! Плачь, что у меня давление!
Мама, хватит.
Чего хватит! Она тебя по миру пустила… Да ты и не держал никогда жену в узде…
Геннадий промолчал. Вспоминал последнюю её улыбку год назад, а то и больше, и даже не ему.
В санатории очередная процедура: грязелечение, тишина, только соседка по кабинету негромко насвистывала что-то банальное. Людмила лежала, ничего не думала наконец-то. Это было открытие.
Потом поход с Виктором до озера. Там у берега оба попытались пустить камушки: у Виктора не вышло, Людмила прыгнула камень три раза, на что Виктор с притворно обиженной гордостью отметил: Ну, ты чемпионка, значит.
Ты была счастлива? спросил он вдруг, глядя в воду.
Разве я об этом думала? Дела, дом, порядок… думала, всё так и должно быть.
А сейчас?
Сейчас не понимаю, что именно не так. Или понимаю, но не знаю, как назвать.
В московской квартире Геннадий впервые сварил суп. Не тот, конечно, весь где-то между луком и картошкой, но терпимо. Мать отказалась «пересолил». Он позвонил-помаячил: не берет. Написал: «Люда, машина барахлит, мать переживает. Я скучаю». Людмила ответила сухо: «Я на процедурах. Машина работает, мама здорова, скоро позвоню». И выключила телефон.
Записала в тетрадочке: «Сегодня поняла, что не скучаю по дому. Скучаю по тому, чего там не было». И ещё: «Мне здесь хорошо потому, что я тут есть».
С Виктором на восьмой день сидели в беседке, пили чай.
Скажи что-нибудь хорошее о себе, попросил он. Не как хозяйка или жена, а как Людмила.
Я умею считать в уме и быстро читаю, люблю истории о простых людях, а ещё вязать.
Про тебя пишут те книги, которые ты любишь, сказал Виктор.
Телефон в кармане пискнул. Она не взглянула.
В Москве Анна Фёдоровна снова устроила войну из-за пыли:
Пыль! Людочка протирала каждые два дня!
Мама, у нас всегда пыль была, просто ты её не замечала: домработница протирала.
Молчание, потом ворчание, потом хлопнула дверью.
На девятый день Людмила гуляла по лесу одна, размышляя, что брак может быть партнёрством, дружбой, а может функцией. Её брак стал должностью: «жена», без премий, отпусков и даже права на больничный.
На обратном пути встретилась ржая санаторская кошка. Подошла, дала себя погладить и ушла.
Хороший характер, сказала Людмила кошке.
На десятый день позвонил Геннадий: стиралка окончательно сломалась, помпа умерла, мама с давлением, деньги на карточке карточка у Людмилы, но он найдёт. Когда вернёшься? Через четыре дня.
Я понимаю, что Я хочу всё исправить. Приедешь поговорим по-человечески.
Хорошо, сказала Людмила.
А вечером, сидя в холле с Виктором:
Ты вернёшься? спросил он.
Отдохну ещё четыре дня. А дальше не знаю.
Не спеши, сказал Виктор.
Вскоре Виктор уехал. Она осталась, ещё три дня не спеша ходила по лесу, болтала с подругами из Екатеринбурга (Тамара и Светлана). «Главное, чтобы самой себя хватало», сказала Светлана. Людмила вечером написала: «Была женой Геннадия, невесткой Анны Фёдоровны, бухгалтером А просто Люда куда-то исчезла. Здесь я её чуть-чуть нащупала».
Перед последним вечером написала на листке: «Была в браке 31 год. Брак обычный, не плохой, не хороший. Но надоело быть просто функцией. Мне нужно себя вернуть». Потом записалась к юристу: «Развод после долгого брака».
В Москву автобус приехал к двум дня. Магазин, аптека, школа по маршруту всё то же, только она другая. Дома запах варёного супа, небрежно брошенная мужнина куртка, кругом уют незаконченной уборки.
Явилась, по привычке процедила Анна Фёдоровна.
Явилась, отозвалась Людмила.
Поговорить надо, хмуро произнесла свекровь.
На кухне Геннадий в её фартуке мешал кастрюлю. Увидел жену остолбенел.
Люда, прости. Я много думал. Понял, что был невнимателен. Хочу всё исправить.
Геннадий, я хочу подать на развод.
Тишина.
Времени у тебя было тридцать один год, добавила Людмила коротко, не сердито, просто как хронологический факт.
Но куда ты пойдёшь?
Я бухгалтер, я найду.
Анна Фёдоровна уже почти мягко: Подумай! Делить пенсию, квартиру
Я всё понимаю Просто мне это нужно.
Кому нужно? устало спросила мать.
Мне.
Людмила вышла, налила воды, посмотрела в окно и написала Виктору: «Доехала. Всё сказала. Всё нормально».
Он ответил: «Молодец. Как ты?»
«Спокойно. Немного страшно, но спокойно».
«Так и должно быть: и страшно, и спокойно. По-настоящему».
Добавила в записную книжку: «Просто потому что я есть. И теперь здесь тоже».
Наутро Людмила вскипятила чайник, допила кружку у окна, заблокировала номера Геннадия и Анны Фёдоровны. Дворник водил метлой по асфальту привычно, без смысла. Новый порядок.
Будут юристы, аренда однушки, новые попытки. Может, снова вернётся в полный бухгалтерский режим. Может, попробует что-то новое она умеет считать, называют «живым калькулятором». Куда-нибудь да возьмут. Позвонит Виктору не как спасению, а просто: кто-то смотрел на неё как на самостоятельного человека, а не хозяйку функции.
Что дальше не важно. Сегодня она знает свой шаг. Больше ничего не нужно.
Чайник вскипел вторая кружка.
Женское счастье когда никто не мешает делать выбранное тобой, а не кем-то.
Она не знала, счастлива ли, но знала: сейчас ей спокойно. Этого, пожалуй, хватит.
Люда, может, поговорим? послышался голос из коридора.
Геннадий, услышала. Всё обсудим. Просто сейчас я пью чай.
И это тоже большое достижение.