Ефимия, ну возьми ты моего ребенка к себе, а? Чего ты смотришь, будто первый раз слышишь? Я ведь столько думала. Ты же вся надломленная, все равно одна останешься, а так хоть ребенок будет. Уже не одна. Я помогу, честное слово, помогу. И денег дам…
Зинаида с заметно округлившимся животом сидела на неубранной кровати, крепко держась за металлические прутья. Вдоль стен стояли десяток таких же кроватей, кто как заправил: где покрывало, где штопаная простыня, где вовсе как было с утра. В этой комнате ветхого общежития жили двенадцать женщин.
В печи трещали дрова, на плите бурлила кастрюля, раздавалось бульканье. В комнате пахло щами. У длинного, грубо сколоченного стола, где белели пустые тарелки и лежали ломти черного хлеба, хлопотала маленькая женщина в светлом платке, серой кофте и синей юбке. С одного бока юбка будто застряла выше.
Словам Зинаиды она удивилась, оглянулась быстро, а потом продолжила расставлять миски по столу и раскладывать хлеб.
Да брось ты, Зина. Просто боишься. Вот ребеночек появится и любить начнешь. Нет, чтоб не так себя мучить…
Зинаида хлопнула подушкой.
Не поймёшь ты меня, Ефимия! Не поймёшь! Ты ведь не любила, сразу видно. Борис отвернулся от меня. Я, дурочка, думала, ребенок его ко мне привяжет. Думала семья держится на детях. А теперь вижу нет, не так. Ему нужен другой смысл чтобы вместе были, свободные, чтобы как прежде… А ребенок теперь связывает меня. А я с ним хотела бы поехать на новый участок.
Зинаида не ждала ответа. Ефимия всегда была тихой, молчаливой, а Зина взбудоражилась своими мыслями: тяжело встала, подошла к двери, набрала холодной воды из ведра, попила, плеснула на ладонь растерла по шее.
Перетопили, что ли? Меня жар бросило…
Накинула полушубок и вышла на улицу. За избами тянулись костры, гуртики дыма тепло на сером небе. По поселку леспромхозовскому бродили люди в валенках и шубах: время обеда.
Зинаиде хотелось рухнуть в снег. Так плохо ей было сейчас: мутило. Даже разговор с Ефимией расстроил.
Ну почему она отказывается? Калеченая ведь. Сама уж точно не родит. Год назад несчастный случай: трактор переехал Ефимию Семёнову, думали не выживет. У Зины знакомая доктор, та сказала: таз дроблён, ключица, ребра, внутренности не спасётся.
Ефимия и раньше была странная: тихая, не приметная. Клубу не радовалась, больше к книжкам тянулась, доставала новую книжку ходила, улыбалась, будто не своя. И попала под трактор, видимо, во сне о книгах.
Но выкарабкалась. Все думали, уедет домой по инвалидности в родной сибирской деревне, отец её жив. Но осталась. Пока устроили поварихой а из нее вышла отменная повариха, всех удивила. Только ходила теперь ногу волочит, потом забрасывает вперед, дергается вправо. Но на участке держали.
А беременную Зину отправляли: от работы отстранили месяц назад нельзя здесь с детьми, устав такой. Семейные работали без детей, дома оставляли родственникам. Здесь, в тайге, место для заработка.
А ехать Зине особо некуда домой не хотелось. Только тут начала жить, поняла, что значит настоящая любовь!
Домишко на родине маленький. Там бабушка, мать измученная пьяницей-отцом, и сестра с большим семейством. Ясно представляла, как отец напьётся кричит, что принесла в подоле, мать тихо страдает.
А Борис?! Он здесь, рядом!
Если бы с Борей и на новый участок! Там новые избы, не такая глухомань, город ближе, возможно, перспективы…
Так акушерка знакомая у неё Людмила, обсуждали, куда ребенка… Но если Борис узнает, что в детдом сдала совсем отвернется, скажет стерва, бросила. А если бы Ефимия согласилась можно было бы обставить: как будто доверила ей понянчить, больная ведь, жалко. А Зина работать должна, помогать растить.
И будет она рядом с любимым Борисом такая несчастная, такая преданная своему ребенку, пусть и издали. Глядишь и он пожалеть начнет, помогут, станут мужем и женой. Может, когда-нибудь заберут ребенка обратно…
Борис хороший мужик, балагур, серые глаза с поволокой, в компаниях веселый, шутки сыплет, как горох из мешка. Благодаря ему любое застолье разгорается. Зинаида такие праздники любила!
Одно плохо женатый. Но Зина надеялась, её любовь будет сильнее той, далёкой.
Вот только бы ребенка пристроить…
Стояла во дворе, закутанная в тулуп, жалела себя…
Меж сосен показался грузовик, привёз женщин с участка на обед. Весело спрыгивали из кузова, перекрикивались с водителем.
Ну, чего, Зин, дышишь? А мы уже надышались. Сегодня солдат из части привозили ух и смеялись мы!
Валяли на крайнюю кровать полушубки и ватники, звенел рукомойник, изба гудела бабьими голосами. А когда застучали ложки, вдруг в комнату ворвалась Зинаида, держась за живот, бросилась на кровать. Пока все ахали-охали, бегали, разводили руками у неё отошли воды.
Сбегали за машиной, поехали с Зинаидой в роддом Ефимия и Катерина. Дорога дальняя, Зинаида корчилась, торопили шофёра, но довезли. Не успели отъехать от старого деревянного роддома, как она родила девочку.
Шофёр поспешил ему на смену, ехать пришлось. Через пару дней Ефимия приехала Зинаиду навестить. Сбила снег с валенок, сняла их в коридоре, припадая на больную ногу, прошла в палату.
Та лежала, отвернувшись к стене.
Зачем приехала? Не надо тебе тут быть! Я скоро обратно.
Как себя чувствуешь? Как дочка, Зин? Ефимия пытается заглянуть ей в лицо.
Без дочки и вернусь.
Как? Что с ней?
Уезжай, говорю! Скоро уйду…
Ефимия вышла, постояла в коридоре, посмотрела на заштопанный чулок, пошла к медсестре. Неторопливо вернулась в палату. Узнала: жива Зинина дочка, здоровая, хорошая девочка только Зина не хочет кормить, отказывается брать её.
Тихо села на соседнюю кровать.
Зин…
Что тебе?
Договорилась я. Заберу девочку, только надо, чтобы ты кормила пока, плохо ей. И бумаги особые подписать нужно.
Зинаида привстала.
Заберёшь? Покормить? Покормлю… Грудь болит ребенок просит. Температура высокая. Жалко что ли? Ты с Людмилой говорила? Когда заберёшь?
Зина ожила, щеки розовели.
С Людмилой Петровной говорила. Она сказала, подержит тебя тут подольше, чтоб покормила. Ребенку нужно.
А зачем подольше, Ефимия? Все равно мне на новый участок сейчас бригаду формируют. Не успею! Уедет мой Борис. Ты домой езжай, с ребенком. Чего тянуть? Я сама поговорю, сиди тут…
Зинаида рванулась к двери…
Через пару дней по разбитой дороге, ведущей из райцентра не в леспромхоз, а в другую деревню, мчался потрёпанный рабочий автобус. Быстро вечерело. В автобусе одни мужчины, в робах, небритые, кое-кто подпитый, с вахты едут. Среди них хромоногая женщина с малышкой в синем одеяльце.
Ефимия попала случайно из роддома привезли на остановку, а автобуса нет. Вот и оказалось среди этих мужиков. Темно, она сжимается в углу, прижимает девочку.
Громко хлопнули двери, малышка проснулась, заскулила.
Есть хочет, пожилой в грязной фуфайке смотрит, грудью кормишь? Корми, мы отвернемся.
Нет… я…
Она полезла в сумку, достала холодную бутылочку.
Давай, я поддержу. Не бойся, у меня внучок такой. Давай бутылку погрей, протянул руки, взял девочку, улыбнулся, заглянул в одеяльце, плачет, на маму похожа!
Ефимия греет бутылку в руках, тут один из мужиков забрал бутылку, зажёг горелку, прогрел дно. Малышка с жадностью пьёт тёплое молоко.
Куда едешь-то?
В Сысоево мне.
Сань, сверни, довезём молодую мать, уже ночь скоро.
Довезли до дома, дали в карман конфет. Напоследок старик сказал:
Одна не езди по ночам. Люди разные.
Деревянный домик на окраине скрипит у фонаря. Ефимия постучала, услышала знакомое шарканье отцовских ног.
Это я, пап. Вернулась… И не одна теперь…
***
Годы текут не остановишь. За всю жизнь Зинаида не смогла создать семью. Борис вернулся к жене, как Зина ни клялась, ни старалась.
Были другие мужчины, заработала комнату в коммуналке райцентра, устроилась товароведом в продуктовый магазин. Недавно рассталась с сожителем, прожили семь лет.
Последние годы горести да болезни, одна за другой. Пришлось ходить в поликлинику, пачка рецептов, щедро выписанных врачами района.
Но лекарства помогали лишь временно, становилось хуже. Тогда дали направление в областную клинику серьезная операция по женской части предстояла. А Зинаида не хотела первой попавшейся доверяться начала искать хорошего врача.
Советовали, мол, лучший хирург Ольга Николаевна Никифорова, но к ней запись за месяцы. Были у Зины кое-какие сбережения. Через знакомых узнала смены Никифоровой, поехала прямо в отделение. Прождала полдня, устала, плохо было. Посидела в коридорах, попала наконец в ординаторскую.
За столом сидела молодая, немного уставшая врач. Зинаида разочарована ожидала женщину постарше, а тут красавица блондинка, глаза с поволокой.
Слушала рассеянно, словно не интересуясь. Зинаида выкладывала анализы, снимки, старалась объяснить серьёзность случая.
Но врач спокойно посмотрела бумаги мол, такую операцию делает не только она, есть прекрасные врачи. На предложенную сумму лишь нахмурилась.
К сожалению, всем приходится ждать. Ваш случай не срочный, операцию сделает Александр Ильич, опыт тот же. Простите, но…
Зинаида не сдавалась пыталась убедить врача, что нужно именно её участие. Вдруг звонит мобильный.
Да, мам, лицо меняется: строгость исчезла. Ты уже вышла? Не болит? Запломбировали? Конечно, пообедаю, а, ты под окнами? доктор подходит, машет рукой. Болеть будет звони, хорошо. Вечером Шурка с папой зайдёт.
Врач вернулась к Зинаиде, нахмурилась, развела руками:
Простите, я вынуждена отказать. Оперируйтесь у Даценко.
Зинаида сердится, собирает бумаги, один снимок падает, она поднимает, глядит случайно из окна видит удаляющуюся фигуру немолодой женщины в сером плаще, ногу подволакивает. Ефимия?!.. Всплыли картинки прошлого… Как похожа…
Шла по коридору в замешательстве, вышла на двор, сердце заколотилось, села на скамью. А если…
Вернулась в отделение, поймала санитарку:
Простите, а как зовут мать Никифоровой?
Как не знать Ефимия Алексеевна Комарова, медсестра много лет работала. По мужу Никифорова, он тоже хирург. Всю Ефимию помнят.
Санитарка ещё что-то говорила, а Зинаида уже шла к выходу.
Почему Комарова? Неужто замуж вышла?.. Ольга Николаевна, а ведь отец Борис…
Что это? Она только что предлагала деньги собственной дочери!..
Хотя… какой собственной? Имеет ли право называться матерью?
Приехала домой, проревела весь вечер. Как судьба её наказывает!
Ночью снилось, как кормила дочку в роддоме. Проснулась, долго обходила сон смотрела на глазки, на щёчки девочки, охватывала немыслимая любовь, такая, что хотела бы раствориться…
Утром приняла решение…
***
Ольга устало шла по коридору, рядом Наталья медсестра, давняя подруга и одноклассница. Вместе поступали, повезло Ольге, а Наталья не добрала баллов. Ольга выбрала ординатуру в том отделении, где Наталья уже работала.
Сегодня тяжёлый день: две операции подряд, ещё срочная, усталость навалилась.
Сейчас протокол напишешь и ко мне кофе пить. Мамулька блинчики сунула, Наталья потёрла руки.
Ольга кивнула ей нужна была пауза.
В коридоре приемной сидел народ. Навстречу поднялась женщина в бордовом пальто и берете. Ольга встретилась глазами.
Это та самая, что просила вне очереди прооперировать. Только не это…
Наташ, не уходи, шепнула Ольга.
Наталья была жесткая. Женщина выросла перед доктором.
Ольга Николаевна, мне срочно нужно с Вами поговорить! Очень!
Простите, я после тяжелой операции…
Это касается Вас лично. Не про операцию, а о другом…
Давайте позже…, женщина преградила путь.
Наталья вмешалась:
Вас вызывают срочно, кабинет УЗИ. Пройдите.
Это была уловка никто не вызывал, Ольга приняла её, хотелось выпить таблетку болел живот.
Ольга, подталкиваемая Натальей, пошла дальше, но тут женщина вдруг говорит:
Оля! Я ведь твоя мама…
Обе обернулись. Гостья стояла, жалко смотрела, глаза набухшие слезами.
Что? Ольга опешила, кивнула, Пойдёмте.
В отделении свободный кабинет УЗИ, пригласили.
Ольга села за стол, Зинаида на кушетку, утирает платком слёзы.
Рассказывайте, привычным врачебным тоном.
Ох, Оля! Не рассказать! Не поверишь! Ты знала, что Ефимия тебе не родная?
Знала давно.
И что она говорила? Сказала, что я погибла или бросила тебя…
Ольга помолчала, посмотрела внимательно есть схожесть. Может быть…
Неважно, что говорили. Расскажите Вы. Столько лет прошло…
Да! Столько лет! Я две ночи не сплю, как увидела Ефимию, она заметная. Получила травму, лечилась год, в больнице дружбу со всеми врачами завела. Но мы знали родить не может, ничего не утаишь. А тут дочка. Вспомнила все, вдруг поняла и догадалась, всхлипнула, протянула руку, догадалась, Оленька…
Приложила платок к глазам, заплакала. В дверь заглянула Наталья с кофейником.
Извините, доктор с утра на ногах…
Конечно. Простите, если устали, уйду, не буду мешать, поднимается с кушетки.
Не уходите. Расскажите всё. Наталья моя близкая подруга, пусть останется.
Конечно! Ох, девочки… Зинаида отхлебнула кофе.
Как догадались?
На “ты” говори, я же мать твоя! говорила нараспев, В Осиповке тебя родила. Привезла меня Ефимия. Отца Борис, перебрался на другой участок, не знал, что я родила, он бы прискакал сразу. А тебя долго не приносили кормить. Ефимия рядом, с врачихой шепчется: “подожди, скоро принесут”. Принесли кормлю, хорошая, щёчки как булочки. Всю жизнь снишься такой. Потом заходят врач Людмила и Ефимия. Оба печальные, глаза прячут: “умерла девочка, сердце слабое”. Ох и плакала я…
Плакала. Ольга с Натальей переглянулись. Комментировать сейчас ничего не могла усталость и неожиданность.
Первой нашлась Наталья:
У вас документы медицинские?
С собой, быстро взяла из сумки.
Посидите тут, мы скоро…
Вышли из кабинета. Наталья сказала:
Оль, иди в ординаторскую, отдохни, тебя надо оформлять.
Давай…
Пусть оформится в отделение разбираться потом.
Что знает о родной матери? Почти ничего. В детстве мама объявила: она не родная, женщина, что родила, предлагала забрать дочку, положение было тяжёлое. Когда в юности задавала вопросы, мама сказала: “Боевая она была, яркая. Не то, что я мышь серая. И красивая, ты в неё, стройная, высокая. Не осуждай, прости, просто запуталась по молодости. Я подвернулась под руку своих детей не родить. Разве от таких детей отказаться? Вот и забрала.”
Жили сначала в Оленьихе, с дедом Колей, от него и отчество. Потом мама на медучилище, переехали в город. Деда помнила, хороший был, маме помогал. Когда деда возили в больницу, познакомилась мама с водителем скорой, тот очень помог, стал Ольге отцом. Всю жизнь работали вместе мама медсестра, он водитель. Сейчас ещё отец выходит на смену, мама уже нет травмы молодости дают знать.
Оба небольшого роста, любимые родители, любящие зятя, внуков. И никогда не думает, что они не родные.
Мама была порядочной до крайности. Сколько слёз пролила Ольга в детстве, пытаясь доказать матери: хитрость полезна, но мать не принимала. Заговор, о котором рассказала эта женщина, никак не стыкуется с образом мамы бескорыстной и великодушной.
В ординаторскую заходили коллеги, поглядывали с любопытством. Весть о пациентке “мать Ольги Николаевны” разнеслась.
Заглядывали лишний раз в палату, сравнивали лица. Внимания это заметила и Зинаида ей было лестно. Уже обсуждали в палате. Тихо шепнула соседке:
Недавно узнала, сказали, что дочка умерла в роддоме…
Она мать лучшего врача отделения. Повыше подняла подушки. Ждёт дочь, но кто-то сказал, что рабочий день врача кончился.
Зинаида недоумевала они же не договорили, и по поводу операции никто ничего не сказал. Главное она в палате, уже победа, а теперь такая дочь победа вдвойне.
Фима будет отрицать но тут слово против слова… Зинаида готова: доводы и слёзы.
Весь вечер строила схемы. Людмилу найдут, если не умерла уж старуха. Можно свалить на маразм. Даже если тогда Ефимия сама врача просила отдать девочку Зина тут ни при чём.
В итоге она сама поверила в свои доводы, стала жалеть себя.
Какая у неё могла быть дочь, если бы тогда забрала! И внуки были бы, и жизнь другая. Если хромая Ефимия нашла мужа она бы уж точно…
Вечером слышали, как плачет в подушку.
Не плачьте, всё будет хорошо…, жалели её женщины.
Зинаида ждала следующего дня, на обходе всё выяснится. До обхода, может, позовёт Ольга. Не кинется на шею будет задавать вопросы, утверждать, что другая её мать говорит. А Зина готова доводы есть, слёзы. Главное держаться версии “обманули, сказали, дочка умерла”.
Утром ждала но ничего не происходило лично для неё. На обход зашла Ольга с тремя, стояла, докладывала медсестра о процедурах.
Ольга была приветлива с больными.
Татьяна Павловна, швы посмотрю Умница, заживает, ещё немного и домой Нет, пока не отпущу, пусть муж сам щи варит.
Светлана, не волнуйтесь, сменим лечение, если капельницы тяжело. Держитесь.
Дошла до Зинаиды. Медсестра зачла обследование. Ольга кивнула:
Ждите, Зинаида Ивановна. Прооперируем. Если волнуетесь успокоительное дадим.
Нет-нет, продержусь, скорбно шепчет Зинаида.
Держитесь, лечитесь.
Перешла к следующей пациентке.
И ни слова о том, что надо поговорить, кто будет оперировать. Когда направилась сама, оказалось Ольга на операциях, потом процедуры… Прошел день, опять обход, ни разговоров.
На вопрос, кто оперирует, Ольга ответила: я.
Скоро узнают, что у Ольги Николаевны выходной будет целые сутки, Зинаида готовится к разговору.
Наконец улучила момент девять вечера, Ольга одна, Зинаида навстречу.
Ольга Николаевна! Когда операция?
Врач замедлила шаг:
Послезавтра готовить начнут. Две пациентки отменились так что
Хорошо… но вопрос не единственный, идёт следом, Оля, простила ли ты меня? Я измучилась, ночами не сплю…
За что?
Как за что? За то, что не вырастила тебя, не выполнила долг материнский. Мечтала бы Представляю, что рассказывала тебе Ефимия. Наврала гадостей обо мне, не иначе, как о последней дряни… Ты не слушай! Это не правда. Она оправдывается, ведь потерять дочь страшно. Калеченая ведь, своих детей не могла иметь. Сговорились с врачом, обманули меня… Я не знала, что ты живая! Зинаида почти кричит.
В коридоре вечерней больницы голос звучит глухо. Пациентки выглядывают, жалко смотрят на бедную мать, Наталья выходит из кабинета.
Пойдёмте в ординаторскую, Зинаида Ивановна, спокойно говорит Ольга.
Зинаида семенит за врачом, готовится к разговору, доводы крутит, утирает слёзы. Ольга зашла, не села, не предложила:
Я оперирую Вас по просьбе мамы. Сама бы не стала. Не верю ни одному слову. Верю той женщине, которая для меня мать. Не понимаю, почему, но она Вас очень жалеет.
Оля…
Да, жалеет. А мне кажется, Вы недостойны ни её ногтя, ни жалости. А уж дальше лечить будет другой доктор, видеть Вас я не хочу.
Ольга открыла дверь, сигнализируя, что разговор окончен. Зинаида вышла, на ватных ногах в палату.
Наталья зашла:
Как ты, Оль? переживала за подругу.
Нормально. Сказала прооперирую, мама просила. А видеть больше не хочу.
Она хоть чуток открылась, покаялась?
Нет, Наташ. Это не о ней. Каяться надо силы духовные. Она называла маму калеченной. А по мне, калеченная она сама. Так покалечена душа, что не знаю, вылечить ли…
Через день доложили пациентка Трошина Зинаида Ивановна отказалась от операции у неё, попросила плановую у Даценко и выписалась.
Вот и хорошо! Ольга обрадовалась: женщина, видимо, испугалась мести на столе. Ведь меряет людей по себе.
Ольга исполнила просьбу мамы той женщины, которой обязана собой. Любить и верить ей так же естественно, как дышать.
Никто не может разорвать эту связь. Ни по крови, ни по обстоятельствам. Никто не переубедит её в святости души матери, жалеющей даже чужих, по крови родных, но с покалеченной душой…
***
А ночью Зинаиде снилось, как кормит дочку в роддоме смотрит на глазки, щёчки, а её охватывает немыслимая любовь, такая, что хочется в этом ребенке раствориться…