Мой порог терпения был окончательно разрушен: почему дочь моей жены навсегда изгнана из нашего дома
Я, Павел, человек, который на протяжении двух долгих лет пытался хоть немного наладить отношения с дочерью моей жены от первого брака, наконец дошёл до предела. Тем летом она переступила черту, которую я всеми силами старался не позволить разрушить, и моя выдержка рухнула в буре злости и отчаяния. Сейчас, спустя годы, я вспоминаю ту трагедию череду предательств и боли, завершившуюся окончательным запретом для неё переступить порог нашего дома.
Когда я встретил свою жену, Тамару, на ней уже лежали следы тяжёлого прошлого она пережила скверный брак, после которого у неё осталась дочка, девятнадцатилетняя Лада. Развод случился двенадцать лет назад. Любовь между мной и Тамарой вспыхнула внезапно мы быстро поженились, словно оба мчались навстречу новому счастью. Первый год после свадьбы я даже не пытался сблизиться с её дочерью. Зачем мне было лезть в мир девушки, которая сразу встречала меня как чужака, пришедшего украсть у неё всё привычное?
Враждебность Лады была почти осязаемой. Бабушка с дедушкой и её отец вдохновенно внушали ей обиду, убеждая, что новая семья матери ставит крест на её прежней жизни на безраздельной любви и достатке. В этом, если честно, была своя правда. После свадьбы я вынудил Тамару поговорить откровенно: меня терзало то, что она почти всю зарплату тратила на прихоти Лады. Тамара работала на хорошей должности, исправно платила алименты, но, сверх того, баловала Ладу новейшими телефонами, модной одеждой, ради которых нам часто приходилось отказывать себе во многом. Наш домик под Киевом довольствовался тем, что оставалось после всех этих расходов.
После тяжёлых и шумных ссор мы достигли шаткого компромисса. Деньги Ладе только на необходимое: алименты, новогодние подарки, изредка поездка куда-то. Без излишеств. Я свято верил, что ситуация выровнялась.
Вся картина рухнула, когда у нас с Тамарой родился сын, Ванюша. Появилась надежда я мечтал, что дети смогут подружиться, что, несмотря на разницу в возрасте, будут смеяться и хранить совместные воспоминания. Но в глубине души я понимал: та пропасть непроходима Ладе было двадцать, Ванюшке всего год. Она взглянула на брата как на чужака с самого первого дня, словно Ваня лишил её остатков любви и внимания матери. Я просил Тамару посмотреть на ситуацию объективно, но она твердила о семейном единстве, утверждала, что любит обоих детей одинаково и не делит между ними сердце. В конце концов, я уступил. Когда Ване стукнуло год и четыре, Лада зачастила к нам на квартиру под Харьковом якобы “поиграть с братиком”.
Мне не оставалось выбора: пришлось общаться с Ладой. Но даже простые слова между нами были натянутыми, а попытки найти общий язык оказывались обречёнными. Лада, словно по велению отца и бабушки, смотрела на меня холодно и враждебно. Каждый раз в её взгляде был немой укор: “Ты забрал у меня мать”.
Потом начались мелкие пакости. То случайно разольёт мою одеколонную воду, перемешав помещение острым запахом и запахом стекла. То забудет и бросит в мой борщ щедрую горсть соли, сделав его несъедобным. Однажды специально испачкала руками мой любимый кожаный пиджак, висящий в коридоре, и лишь криво улыбнулась. Я жаловался Тамаре, но она отмахивалась: “Паша, не преувеличивай, это же ерунда”.
Лето стало последней каплей. Тамара привезла Ладу на неделю её отец уехал на отдых под Одессу. Мы тогда жили в своём доме под Винницей. Тогда я заметил, что Ванюша стал беспокойным: любимец семьи, такой солнечный и жизнерадостный мальчик, начал часто плакать, вертеться и капризничать. Думал жара, зубы режутся, но вскоре сам увидел нечто ужасное.
Однажды вечером я тихонько вошёл в комнату сына и остолбенел. Лада сидела там, тайком щипая его за ноги. Ваня всхлипывал, а она с торжествующей усмешкой притворялась невинной. Тут я понял: те синячки, что я раньше принимал за обычные шалости, были неслучайны. Это была она. Её руки оставляли следы на моём ребёнке.
Я задрожал от гнева, еле удерживая себя в руках. Ладе почти двадцать один ей прекрасно известны последствия. Я накричал на неё так, что дом сотрясся, но вместо раскаяния она выплеснула на меня ненависть и злобу. Она закричала, что хочет видеть нас мёртвыми тогда, мол, мать и все её деньги вновь будут принадлежать лишь ей одной. Не знаю, как я не ударил её скорее всего, потому что держал на руках Ваню, утирая его слёзы и прижимая к груди.
Тамары не было тогда дома она ушла в магазин. Вернувшись, я ей обо всём рассказал, с трудом сдерживая волнение. Лада, понятное дело, сыграла на чувствах, расплакалась и стала уверять в своей невиновности. Тамара выбрала верить дочери, стала упрекать меня, мол, я преувеличиваю и схожу с ума от злости. Я ничего не стал объяснять. Просто поставил ультиматум: Лада больше не появится в нашем доме. После этого собрал Ваню, скоренько упаковал вещи и уехал с ним к брату под Львов нужно было остыть.
Когда вернулся, Тамара встретила меня укоризненным взглядом. Она утверждала, что Лада горько плакала и клялась в невиновности. Я молча выслушал. Объяснять или оправдываться не было сил. Моё решение неизменно: Ладе в нашем доме не бывать. Если Тамара считает иначе, пусть выбирает сама дочь или наша семья. Безопасность и спокойствие Вани для меня превыше всего.
Я не уступлю. Пусть Тамара решает, что ей дороже: слёзы Лады или жизнь с нами. Я устал жить в постоянных ссорах и подозрениях. Дом должен быть тихой гаванью, а не полем битвы, где правят коварство и злоба. Если потребуется, я не побоюсь и развода. Моему сыну не достанется зла другой женщины ни за что. Лада для меня перестала существовать, и двери для неё навсегда закрыты.