23 марта.
Иногда я думаю: если бы мне сказали десять лет назад, каково быть невесткой в русской семье может, я бы и не поверила. Но теперь я это чувствую и кожей, и костями. Был бы у меня характер попроще давно бы, наверное, сбежала.
Сегодня мой утренний чай чуть не вылился на плиту, когда в детской раздалось оглушительное:
Мария Павловна, совесть ты, похоже, окончательно где-то потеряла? Опять деньги на ветер бросила!
Людмила Петровна влетела в кухню, чуть дверцу холодильника не снесла, на стол швырнула три вещи для Сонечки новые кофточки, что я накануне на спинку кресла повесила. Этикетки еще висели, пахло свежим магазином, а не первым мылом.
Людмила Петровна, я на них копейку практически потратила скидки были бешеные, пытаюсь объяснить, хоть и знаю, все напрасно.
Ой, у тебя каждый день скидки, Маша! закатывает глаза. Сережа в себе не помнит от работы, а ты по магазинам шастаешь! Разве для тряпья деньги копят?
Рука сжалась в кулак, чувствую, ногти в кожу вонзаются. Полтора года в браке ни разу не смогла научиться пропускать такие сцены мимо ушей. Каждый раз одно и то же будто судят меня и приговор уже написан.
Вещи-то красивые, приятные. Сонечка ведь заслужила лучшее, она же ваша внучка, рассчитываю на хоть какой-то отклик.
Моя внучка! начинает хрипеть. Да я только на той неделе пакет с одеждой притащила! Подруга отдала, почти новые. Куда ты их дела?
Без лишних слов иду в детскую, вытаскиваю из ящика две «почти новые». Возвращаясь на кухню, бросаю их перед ней на стол.
Смотрите сами, как новье, да?
На розовой засохшее пятно через пол-рукава, а синий с горошком вообще с заплатой на локте и разлезшейся строчкой.
И что такого? Ребенок годовалый, какая ей разница! даже не взглянув. Все равно все деньги на бесполезности тратишь.
Схватила сумку и к двери.
Сереже расскажу всё как есть! Пусть глаза откроет, змею пригрел!
Хлопнула так дверью, что посуда звякнула. А я стою посреди кухни, смотрю на эти кофточки, и чувствую, что ноги ватные. Не знаю, то ли пять минут прошло, то ли полчаса. Только вот услышала Сонечка заплакала из своей кроватки, и жизнь продолжается.
Вечером Сережа пришел, будто ничего и не было: молчаливый, но спокойный. Поел, с дочкой поиграл, телевизор посмотрел. Ни слова про мать и покупки. А я из кухни любопытно наблюдала, понять бы рассказывали ему или нет? Или просто устал? Или копит что-то внутри?
Когда помыла за всеми посуду, остановилась перед окном. Хватит. Просто хватит. Невозможно больше оправдываться за носки и кофточки. Если Людмила Петровна ждет войны она ее получит.
Наши встречи участились. Заходит без стука, всматривается, оценивает.
Опять в компьютере торчишь? ворчит. Делать больше нечего, по интернету шатаешься, вместо того чтобы домом заниматься.
Я захлопываю ноутбук там ведь заказ недоделанный висит. Но ведь ей не объяснишь, что работаю из дома. Для нее работа если в шесть утра ушел и пришел к ночи. Всё остальное не считается.
Я работаю, Людмила Петровна, тихо говорю.
Работает она, с ехидцей. На деньги моего сына живешь, а сама не при деле.
Сонечка закрутилась иду к ней, чтобы сбежать от очередной сцены. Казалось бы, сильная, взрослая, а спина жжет от ее взгляда.
Еще через несколько дней новый повод: в квартире «жарко натоплено, деньги на ветер». Зачем греть, кто платить будет? Молчу, чуть кивну только бы скорее ушла. Внутри тяжелеет что-то, будто ледяной ком.
Вечером Сережа вернулся в хорошем настроении. За ужином заглянул мне в глаза:
Через пару недель у мамы юбилей шестьдесят. Всю жизнь мечтала о норковой шапке. Может, купим ей?
Я замираю с ложкой. Да, думаю, война так война.
Я видела подходящую шапку хорошая модель. Позволь я выберу сама? Я ведь в этом разбираюсь.
Он обрадовался, даже теплее стал. Я же помню это чувство облегчения и злости вперемешку.
Две недели прошли, слетели. В день юбилея отвезла Сонечку маме, нарядилась и приготовила заранее коробку: красивая упаковка, бантик, всё как на витрине.
Когда мы пришли гости уже за столом, а Людмила Петровна как императрица в новом бордовом платье. Сережу встретила с улыбкой, щеку подставила, мне ни взгляда.
Подарки пошли цепочкой посуда, постельное белье. Я терпеливо дождалась и вынесла своё.
От нас с Сережею, сердце через рубашку стучит.
Она сорвала бумагу, открыла крышку и вытянула шапку на свет. Полнейший ужас мех стоял клочьями, на макушке дырка, подклад желтый, пахло десятилетней кладовой и мышами.
Гости потупились. Кто-то в салат в нос уткнулся. Людмила Петровна померкла бледная-бледная, потом багроветь начала.
Как ты посмела?! заорала. На мой юбилей! Прямо при всех! Унизить меня захотела?
Я говорю спокойно. Совсем не дрожу внутри какой-то ледяной столб.
Почему вы недовольны, Людмила Петровна? Ведь вы сами приносите Сонечке вещи в пятнах, с заплатами. Почему вам нельзя подарить то же самое? Чем вы лучше?
Она рот раскрыла, осечься не могла. Я закончила:
Хотите новое и хорошее для себя дарите и внучке не старье. А пока носите, на здоровье, и пример мне показывайте: ведь какая разница, что носить?
Встала, сумочку взяла:
Сережа, я ухожу. Ты со мной или с мамой?
Он помолчал секунду, встал и пошёл за мной.
На улице догнал:
Маша, что это было?
Я выговорила все: и обноски, и обиды, и «транжиру», и «змею», и что терпела, думая, что это и есть семья.
Он обнял:
Почему не сказала раньше?
А ты бы поверил? Это ведь твоя мама
Он промолчал, обняв крепче. Это молчание оказалось громче любых криков.
Два месяца полная тишина. Ни звонка, ни письма, ни визита.
Однажды звонок. Открываю Людмила Петровна на площадке с огромным пакетом, глаза отводит в сторону.
Это Сонечке, я сама покупала в магазине.
В пакете новые детские вещи. Качественные, модные, с ярлыками. Видно, серьезно выбирала, не пожалела ни рубля.
Я снисходительно улыбаюсь, встречаясь с ее взглядом. Похоже, моя «терапия» наконец помогла. Наверное, это первый шаг к другой истории спокойной и доброй, где за кухонным столом не ведутся войны.