Я стоял у окна, будто прирос к полу, смотрел сквозь мутное стекло на умирающий вечер улицы Киева. В ладони тяжелый стакан с недопитым виски, отблески крошечных неровных льдинок угасали вместе с надеждой. Часы на стене тикали глухо, каждое движение стрелки звучало, как выстрел во сне.
Она опаздывала.
Не просто бесконечно задерживалась.
Вот вдали заныли фары. Черная «Волга» остановилась прямо у нашего подъезда. У меня заходилось сердце. За рулём какой-то незнакомец, высокий, плечистый, с таким лицом, будто он точно знает, чего хочет.
Пассажирская дверь скользнула, и она вышла моя жена, Валентина.
Меня пронзил холодный озноб.
Валя улыбнулась этому мужчине, словно это не загадка, не тайна, а обычное дело. Наклонилась к нему, что-то шепнула, и тот засмеялся. Не громко, почти нежно, будто в замедленном сне.
Она закрыла дверь, повернулась ко мне спиной и неспешно пошла к подъезду, словно не подозревала о грозе, что ломала меня изнутри.
Кровь булькала в висках: кто этот? Сколько это длится? Первый ли это раз?
Она зашла в квартиру, шумно бросила сумку на стол, будто всё в норме.
Кто это был? слова вышли сквозь зубы, скрежася об осколки обиды.
Валя замерла, обернулась, глаза удивленные: Что?
Мужик в машине. Кто это?
Она тяжело, раздраженно вздохнула: Семён, опять ты за своё… Это был муж Ольги. Он подвёз меня, и всё. Может хватит паранойи?
Но я уже ничего не слышал.
Меня затягивала вязкая тьма горячая пульсация ревности и обиды гудела в черепе, мечась, как муха под абажуром.
Моя рука поднялась, будто сама по себе.
Хлопок пощёчины качнул воздух, время остановилось.
Валя отшатнулась, хватаясь за щеку. Я увидел, как по её носу потекла тонкая нитка крови.
Молчание было густым, плотным, как кисель.
Она не закричала. Не расплакалась. Только схватила пальто и ушла.
Утром ко мне пожаловал угрюмый судебный пристав с бумагами о разводе.
Всё рухнуло даже мой сын.
Я терпела твою ревность годами, сказала она напоследок, голос ледяной, будто трещины по озеру. Но рукоприкладство никогда.
Я просил её вернуться, умолял, говорил, что это ошибка, что я сойду с ума без неё, что это был сон наяву, больше не повторится.
Валя слушать не захотела.
И в суде она произнесла финальный удар: якобы я был груб и с сыном.
Ложь.
Грязная, как снег весной.
Я никогда не кричал на сына, не поднимал руку.
Но кто поверит мужчине, что бил жену?
Судья и секунды не колебалась.
Вале досталась полная опека.
Я? Пару часов в неделю, да и то на нейтральной территории, под присмотром.
Ни одной ночи вместе, ни одного утреннего чая с пирожками.
Полгода моей жизни сжались до этих скупых часов.
Пару мгновений счастья сын бежит ко мне, смеётся, обнимает меня маленькими руками.
И каждый раз его нужно отпускать, отползать назад в безликую пустоту.
До того дня, когда он вдруг рассказал странную, будто бы натянутую правду.
Правда, которую сказал мне мой пятилетний сын
Время шло, он взрослел, понимал всё больше.
Однажды, уткнувшись в свои машинки, он вдруг беззлобно сказал:
Папа, мамы вчера не было вечером. Ко мне пришла тётя.
Кровь стыла.
Какая тётя, сынок?
Я не знаю, пожал он плечами, она приходит, когда мама уходит по делам.
По спине мурашки.
Куда уходит мама?
Она не говорит.
Пальцы зарылись в стол. Мне нужно было знать.
Когда выяснил, почувствовал, как кольцо затянулось на горле.
Оказывается, Валя наняла няню.
Совершенно чужую женщину.
Пока я умолял дать мне больше времени с сыном, она оставляла его с незнакомкой.
Я схватил телефон, дыхание хватало рвано.
Почему с нашим сыном чужая, если я рядом? спросил я в трубку.
В голосе Вали чуждо-холодная сталь: Так проще.
Проще? я едва сдерживал крик. Я отец! Если ты занята он должен быть со мной!
Она вздохнула: Семён, я не намерена мотаться через весь город ради твоих обид. Не всё в жизни про тебя.
Телефон дрожал в руке, как в лихорадке.
Что я мог? Судиться? Бороться за опеку?
А если снова проиграю?
Одна ошибка.
Один сон без тормозов.
И у меня забрали всё.
Однако сын?
За него я не отступлю. Буду бороться, во сне и наяву.
Потому что он единственное, что осталось, и что ещё не смогли вырвать из моего сердца.