Мама, в эти выходные совсем никак не получится заехать. Завал на работе, сам понимаешь срочное собрание, важные клиенты. Короче, всё в один день.
Екатерина слушала сына и едва заметно кивала, будто он мог её увидеть по телефону. За столько лет материнства она привыкла соглашаться, не перечить, лишь поддакивать.
Конечно, сынок, конечно, всё понимаю. Не волнуйся.
Ну вот и хорошо. Всё, мне уже бежать надо.
В трубке короткие гудки. Екатерина медленно положила телефон на стол в коридоре и осталась стоять, глядя в стену, где когда-то были цветные обои, а теперь тусклая серость с просвечивающими пятнами. Затем она вошла в комнату и опустилась в своё старое кресло, давно продавленное и истертое. В нём она пережила не одну ночь: прислушивалась к шагам сына на лестнице, ждала, когда Олег вернётся с вечерней пары или поздней смены.
Кресло всё помнило: бессонные ночи над задачниками, когда она помогала сыну штурмовать алгебру, тревожные звонки, тревожное ожидание, когда он задерживался. Даже тихие, беззвучные слёзы, скатившиеся после смерти мужа Ивана не стало вдруг: сердце не выдержало, и всё. Олегу тогда было всего шестнадцать…
Екатерина крепко зажмурилась. Память послушно подбросила яркие картины.
Пять утра, тёмная кухня. Остывший кружок чая с кусочком чёрного хлеба, потом через весь район пешком мыть полы в школе до уроков. К восьми она успевала домой, будила Олега, кормила овсянкой, провожала на остановку. Вечером больничные коридоры, запах карболки, тяжёлые вёдра и глухие стоны за дверями палат.
Между этими работами она успевала крутиться по хозяйству. Варила супы из куриных шеек и костей, которые мясник отдавал за копейки. Перешивала своё старое пальто Олегу, чтобы не ходил в рубцах среди одноклассников, штопала носки до тех пор, пока от носка оставалась одна штопка.
После похорон Ивана стало ещё труднее. Пенсия по утере кормильца смех да слёзы. Екатерина хваталась за любую подработку: убиралась у соседок по подъезду, вязала на заказ варежки, летом стояла у метро с укропом и петрушкой с дачи. Каждый рубль складывала в жестяную банку из-под леденцов на образование сына.
О себе не думала. Спина ныла терпела. Суставы ломило не обращала внимания. Врач выписывал таблетки рецепт уходил в ящик. На лекарства денег не было, и времени болеть не было. Олег рос, Олег учился ему надо было дать дорогу в жизнь.
И дала. Сын поступил в университет, на юрфак лучший в городе. Пять лет Екатерина жила его сессиями, зачётами и экзаменами. Красный диплом, торжественное вручение, фотографии после получения. На них Олег высокий, гордый, в новеньком костюме, который мать купила на последние деньги. Рядом она скромная, в том же платье, что носила уже десять лет.
Потом жизнь сына понеслась вверх: большая компания, влиятельные клиенты, заработки росли. В тридцать шесть лет Олег купил квартиру в центре на Арбате и женился на Вере тоже юристке, тоже целеустремлённой.
Екатерина осталась в трёхкомнатной хрущёвке без ремонта, со скрипучими кранами и отколупанной штукатуркой. Одна, среди воспоминаний и редких звонков сына.
Олег наведывался раз в месяц, строго по субботам, к трём дня. Как будто ставил галочку в списке дел: «навестить маму выполнено». Привозил пакеты из «Азбуки Вкуса»: мюсли, дорогие сыры с голубой плесенью и массу экзотики, от которой Екатерине становилось невмоготу. Оливки, например она их терпеть не могла.
Осенью Екатерина слегла. Кашель, температура неделю не спадала, каждый вдох боль в груди. Соседка Галина приносила чай с мёдом и смотрела с укором:
Может, Олегу сказать? Пусть приедет навещать?
Не надо, сипела Екатерина. У него работа, не до меня.
Выкарабкалась сама. На лекарства ушла половина пенсии. Олегу о болезни не сказала, когда спустя месяц он позвонил.
Но про ремонт пришлось заговорить. Обои отслоились пузырями после протечки, кран в ванной капал ржавой водой на пол.
Ладно, мам, пришлю бригаду, выдохнул Олег раздражённо. Только ты не мешайся под ногами, хорошо?
Рабочие добрели уже на следующий день двое хмурых мужиков, старались кое-как. Обои поклеили буграми, краску размазали лаптями, кран закрутили так, что теперь из него текла еле живая струя. За собой оставили грязь и битую плитку. Екатерина одна вымыла, подмела и не стала жаловаться.
Прошёл год, и всё будто поменялось
На свет появился Славик. Внук. Тонюсенькое тельце, папины глаза, мамин нос. Екатерина плакала от счастья, впервые беря его на руки: такой родной, такой беззащитный, весь её.
Сначала Олег привозил малыша на несколько часов. Екатерина варила пюре из моркови и картошки, покупала звонкие погремушки, тихо напевала колыбельные, что когда-то пела Олежке. Славик засыпал у неё на руках, и она боялась пошевелиться, чтобы не разбудить.
Но постепенно визиты стали другими. Всё чаще Олег стоял у порога с сыном на руках и дорожной сумкой:
Мам, побудь со Славиком до завтра? Нам с Верой на важную встречу.
День тянулся, как неделя. Неделя как месяц. Екатерина ночами укачивала плачущего внука, меняла подгузники, стирала пелёнки, носила на руках по кругу всю ночь. Колени гудели, давление скакало, в глазах темнело.
Но она молчала. Терпела. Любила
В ту пятницу Олег заявился без предупреждения, уже поздним вечером, когда окна начали темнеть. С порога вручил ей тяжёлую сумку с детскими вещами.
Мам, мы с Верой на дачу. В воскресенье Славку заберу.
Сына уже клонило ко сну. Екатерина взяла малыша, крепко прижала к себе, вдохнула знакомый запах.
Олег, я не готовилась, у меня даже смеси нет
Всё есть в сумке. Нам пора, мам, давай!
Он исчез, оставив мать одну посреди пустой прихожей с ребёнком на руках. Екатерина тяжело вздохнула и унесла внука в комнату.
Первая ночь была битвой. Славик не хотел бутылочку, плакал до хрипоты, никак не мог уснуть. Екатерина качала его до зуда в мышцах, ходила кругами по комнате, пока совсем не оглохла от усталости и недосыпа. К рассвету малыш затих, а она так и застыла в кресле.
Суббота превратилась в нескончаемую череду кормлений, одеваний, укачиваний. Колени будто горели внутри, и Екатерина передвигалась, держась за стены. Давление било в висок тяжёлым молотом. Но она продолжала: разогревала кашу, мыла бутылочки, меняла подгузники.
Воскресенье. Казалось, она вся состоит из боли и усталости. Екатерина смотрела на спящего внука и понимала: ещё немного и она просто упадёт. Не от бессилия от того, что больше так нельзя, не должна.
Внутри что-то щёлкнуло. Решение пришло вдруг, будто бы из самых дальних уголков души, где так долго копились несбывшиеся желания. Она открыла на телефоне сайт и набрала текст.
Олег приехал вечером, улыбался после дачи, пах шашлыками и дорогим мужским парфюмом.
Ну как вы тут? спросил с порога, не глядя на мать.
Олег Екатерина тихо подняла глаза. Я нашла работу в районной библиотеке. С Славиком больше сидеть не смогу.
Олег несколько секунд молчал, его лицо налилось злостью.
Ты что, мам? Мы ведь рассчитываем на тебя! Какая библиотека, тебе шестьдесят пять!
Вот именно.
Что вот именно? он резко повысил голос, и Славик заплакал.
Екатерина смотрела на сына, которому отдала всю себя, и видела чужого раздражённого мужчину, не способного понять, почему вдруг «служанка» решила сказать «нет».
Мам, ну это же несерьёзно! Вера работает, я работаю нам помощь нужна!
Возьмите няню.
Постороннюю бабу? Ты вообще о внуке думаешь?
Она могла бы сказать многое. Как думала о нём, когда поздними вечерами штопала ему шарф при свете фонарика, чтобы не тратить электричество. Как делила хлеб на два, чтобы сыну досталось больше. Как про себя забывала все годы.
Но Екатерина ответила просто:
Теперь я работаю в библиотеке.
Олег с досадой подхватил сына, схватил сумку. Дверь захлопнулась так, что над косяком обсыпалась штукатурка.
Екатерина присела в кресло. Тишина была такой звонкой, непривычной и пугающе прекрасной.
Через неделю она записалась на курсы живописи в доме культуры, что на Московской улице. Теперь по средам и субботам Екатерина, никогда до этого не державшая кисти, училась накладывать мазки, смешивать краски, подбирать свет и тень.
Яблоки выходили у неё корявыми, чашки косыми, а драпировки как тряпки из-под пола. Но возвращаясь домой, Екатерина наливала себе чай и улыбалась своему отражению в окне.
Впервые за сорок лет она делала что-то для себя.
Сын звонил всё реже, иногда не показывался месяцами. Молчал, как в детстве, когда обижался за какие-нибудь запреты. Екатерина скучала по внуку, да, иногда даже плакала вечерами. Но не отступала.
По ночам она рисовала: яблоки, чашки, осенние листья. Каждый мазок, как будто говорил ей: никогда не поздно начать жить заново.