Всю свою жизнь я отдала детям, пока в 48 лет не увидела, что значит жить по-настоящему.
Меня зовут Вера Иванова. Сегодня я сижу на стареньком диване в своей квартире в Новосибирске и разглядываю выцветшие обои, которые так и не поменяла за двадцать лет. Мои руки, покрытые сетью морщин от вечной стирки, готовки и уборки, безвольно лежат на коленях. Я мать троих детей, жена, которая всегда ставила семью выше всего. Только теперь, когда мне уже сорок восемь, я вдруг поняла: всю жизнь я была не матерью, не женой, а домработницей. Прислугой в собственном доме, где мои желания и мечты растворялись в бесконечной суете.
Мои дети Артём, Дарья и Полина были центром моей вселенной. Едва они появились на свет, я практически забыла, как это думать о себе. Каждое утро я вставала в пять, чтобы приготовить завтрак, собрать их в школу, проверить уроки, постирать вещи. Мои собственные платья давно пылились и выцветали в шкафу. Когда Артём в детстве долго болел, я неделями не спала, дежуря у его кровати. Когда Дарья захотела заниматься бальными танцами, я экономила буквально на всём, чтобы оплатить ей занятия. Когда Полина мечтала о новом телефоне, я бралась за подработки, лишь бы купить его. Никогда не спрашивала себя: а чего же хочется мне самой? Я была уверена это мой долг: отдавать всё до последней капли.
Мой муж, Сергей, был не лучше. Он возвращался с работы, усаживался перед телевизором и ждал ужин как что-то само собой разумеющееся. «Ты же мать, вот и делай», говорил он, когда я жаловалась на усталость. Я глотала слёзы, молчала и вертелась, как белка в колесе. Моя жизнь сводилась к одному делать счастливыми других, хотя сама получала лишь крохи внимания. Дети взрослели, становились самостоятельнее, но их просьбы не прекращались: «Мам, приготовь что-нибудь вкусное», «Мам, постирай мне джинсы», «Мам, дай денег на кино». Я автоматически выполняла всё, не замечая, как теряю себя.
К сорока восьми годам я стала тенью самой себя. В зеркале смотрела на женщину с усталым взглядом, седыми волосами, которые давно некогда было покрасить, с загрубевшими руками от работы. Моя подруга, Анна, однажды сказала: «Вера, ты для всех, а где же ты сама?» Эти слова по-настоящему задели меня, но я пожала плечами. Как иначе? Я мать, жена, это моя обязанность. Но глубоко внутри появилась искорка слабое чувство, которое скоро всё изменило.
Перелом случился внезапно. Однажды Дарья, уже взрослая девушка, небрежно бросила: «Мам, ты опять испортила мой свитер, он весь в пятнах!» А я всю ночь провела за утюгом, приводя в порядок их вещи. В тот миг во мне что-то сломалось. Я посмотрела на дочь, на разбросанную одежду, на заваленную грязной посудой кухню, и поняла: больше не могу и не хочу так жить. В тот вечер я впервые за двадцать лет не приготовила ужин. Я ушла в свою комнату, закрылась и расплакалась не от обиды, а от осознания, как же жизнь уходит сквозь пальцы.
На следующий день я впервые осмелилась: пошла в парикмахерскую. Сидя в кресле, наблюдала, как тусклые волосы падают на пол, а с ними, казалось, уходит весь прошлый груз. Я купила себе платье первый раз за столько лет не ради мужа и детей, а для себя. Я записалась на курсы живописи, о которых мечтала ещё студенткой, но всегда откладывала ради других. Каждый такой шаг был, как первый вдох после долгого пребывания под водой.
Дети были в шоке. «Мам, ты что больше не будешь готовить?» удивился Артём, привыкший к моему всепоглощающему уходу. «Буду, но теперь не всегда. Учитесь справляться сами», ответила я дрожащим, но твёрдым голосом. Сергей ворчал, но мне стало всё равно на его недовольство. Я училась говорить «нет», и это слово стало моим спасением. Я не перестала любить свою семью, но наконец-то поставила себя на первое место.
Год спустя я увидела мир иначе. Я начала писать картины и даже выставляться на городских ярмарках. Теперь смеялась чаще, чем плакала. Моя квартира в Новосибирске перестала быть складом чужих вещей это стало моим уголком, где пахло не кухней, а кофе и маслом для холста. Дети стали помогать дома, хоть поначалу сопротивлялись. Сергей всё так же бурчал, но я знала: если он не примет меня настоящей, я уйду. Я больше не прислуга. В свои сорок восемь я наконец-то нашла себя.