Когда в нашу украинскую глушь прибыла бригада строителей, я подумала, что наконец-то судьба улыбнулась мне гривневым джекпотом. Но пока я, смеясь, мелькала перед мужчинами новеньким ситцевым сарафаном, тихая серая мышка из дома напротив незаметно увела лучший «приз».
Село, тонувшее в изумрудных травах под началом лета, раскинулось прямо у берега широкого Днепра, а воды его медленно переливались среди старых ив, смешиваясь с солнечными бликами. За рекой приглушённо-голубой лес, где всё ещё хранились отголоски старых сказаний и гул будущих гроз. Запах косил свежей травой, влажной землёй и дымком печей, которые в сумерках ещё не остывали. В последние годы это уголок под Киевом начали обживать горожане, скупая ветхие хатки, чтобы поставить тут свои просторные дома, в том числе и двухэтажные особняки с красными черепичными крышами. Потому и зачастили сюда строители.
Олька, слыхала, к нам вчера новая бригада строителей прибыла? проговорила Алёна, ловко перебирая малину в берестяной корзинке. Там такие мужичонки будут, особенно один высокий, спокойный, но с прищуром, видно, не последнее лицо
Она улыбнулась тонко, со своим извечным лукавством, выжидая мою реакцию. Мне, привыкшей быть первой в курсе всех новостей в селе, вдруг стало обидно, что теперь я узнаю обо всём последней.
А ты уже откуда знаешь? удивилась я, перестав набрасывать крестик на домотканом рушнике.
Да хлеба в лавку заходила, а они кучкой у сельрады стояли, показывает она в сторону, где старая липа укрывает тротуар. Говорят, новый дом возводить будут как раз там, где старый сарай стоял возле крутого поворота реки.
Нельзя скрыть: чтото отчаянное и радостное встрепенулось у меня в душе. А вдруг кто-то из них неженат? А если и есть жена может, всё равно не особо держится за неё?
В селе меня уже лет десять звали первой красавицей. Русые волосы вились по плечам, глаза как летние ливни то стальные, то голубовато-тёплые. Фигура хай, и не скажешь, что прошёл уже тридцатник. Но мужчины возле меня долго не засиживались, спугивал их мой крутой нрав. Я ни за что не желала уступать, привычно за словом в карман не лезла, могла разжечь ссору из ничего. Со мной всё было быстро, резко, остро: обиды не жаловала, в споры лезла, как в омут. Так и ходила, первая красавица но одна.
Вечером я долго вертелась у тёмного зеркала в прохладной светёлке выбрала красивое платье в цвет весеннего пионника, накрасила губы алой помадой, прическу уложила и отправилась якобы за водой к колодцу, а на самом деле на разведку. У колодца меня встретил наш долговязый сторож дед Осип.
Ну привет, Ольга, чего так прибарахлилась в понедельник? прищурился он, облокачиваясь на кривой посох.
Просто прогуляться вышла, легонько улыбнулась я, а потом добавила: Слышала, новые строители приехали?
Ага, уже на участке колышки вбивают, кивнул Осип. Дом покойной Насти, тот, что у воды был, теперь разбирают. Хозяин, между прочим, богатый, сам приезжал на джипе и платит щедро, говорят. Хочет себе трехэтажного коттеджа вон каких денег в Киев наработал!
Потом хитро добавил:
Дык, может, будешь ты счастливее тут, Олька может, выгорит, а?
Я чуть не засмеялась сквозь раздражённую обиду да, не забудь показать ещё на меня пальцем.
Отмахнулась и пошла дальше к яме, где грохотали топоры, а в воздухе звенели мужские голоса. Уже не первый раз мужчины приезжают строить дома и, конечно, я всегда пыталась привлечь их внимание. Так проходит лето: приезжают, работают, женатые почти все.
Но появилась новая забота напротив кровельки Алёны теперь жила не местная, а городская тихая, молчаливая Маричка. Дом ей достался от старушки Глафиры, сын которой увёз мать в Полтаву, а молодая осталась здесь. Маричка ровесница мне да, не замужем, пережила неудачный брак и сбежала из города в деревню за тишиной и покоем.
Соседи к чужакам относились всегда осторожно: мол, зачем приехала, не пронесёт ли проблем. Но красота у новой была не сногсшибательная, как у меня внешне незаметная, глубокая, будто светилась изнутри. С ней моя «уникальность» закончилась, и это жгло.
Да она не баба, а загадка! шептал сторож Осип своему приятелю у плетня. Видел сам, бьётся за водой к колодцу, несёт тихонько и хороша собой, и скромна настолько, что только такие и водятся в сказках.
Слухи по селу разносились, как дымок по ветру. На лавке у магазина бабки судачили:
Маричка-то новая, красивая, а сама всё сама либо претендентку ищет, либо что утаивает!
Некоторые сочинили целую мелодраму с бегством и скрытыми прошлыми грехами. А я первого же вечера заявила Алёне:
Эта сучка себе что-то да выдумает, шляется по ночам Не такая простая, как кажется!
Остальные женщины только улыбались:
Ну, Олька, теперь у тебя настоящая соперница, держись!
Текло время. Алёна, по простоте душевной, сблизилась с Маричкой: жили по соседству, и однажды, придя на чай, выпытала у неё всё:
А чего ты одна, Маричка? Красивая женщина, всегда вокруг такие кавалеры вьются
Да, тётя Алёна, я после детдома, у меня ни родных, ни близких, ответила Маричка глухо. Муж был, но что-то не срослось Не смог заработать себе и мне, связался не с теми, попал за решетку, а мы развелись.
Детишки есть?
Нет. Не дал Господь видимо, так уж надо.
После этого Алёна стала заступаться за Маричку, приглашала пироги печь или в огороде помочь. Они обменялись рецептами: Маричка училась лепить село, Алёна варить киевские борщи.
А я всё пыталась держать ситуацию под контролем и замечать каждую деталь: вот во дворе Марички остановился молодой не то инженер, не то строитель. Не удержалась вышла навстречу.
Что, парень, потерялся? Может, помочь чем?
Нет, просто воды искал. Из бригады мы у нас что-то с краном, ответил парень, немного смутившись.
Мигом перемкнуло:
Тогда пойдём в мой двор всё покажу, помогу. А с Маричкой связываться не советую местные про неё плохое шепчут, тихо добавила я, делая приглашающий жест. Меня Оля зовут, а тебя?
Я Тарас, отозвался он, принял ведро, попрощался.
Я довольно наблюдала, как он уходит: «Вот и всё, главное вовремя перехватить»
Не знала я только, что Тарас уже дни три встречал у колодца тихую Маричку, говорил о ней с Осипом, и тот отвечал только добрым словом:
Да хорошая она, не слушай сплетен.
В следующий вечер Тарас зашёл напрямую во двор к Маричке, где она поливала красные пионы под окнами.
Добрый вечер, тихо сказал он, смутившись.
Добрый, отозвалась она с грустной, но тёплой улыбкой. Воды хочешь?
Да, у нас снова кончилась, пояснил он честно, и тебя тут ближе всех.
Бери, сколько нужно, просто ответила Маричка, опуская взгляд и выдавая ему ведро.
В этот миг между ними что-то щёлкнуло, и я, притаившись у занавески, видела: Тарас прошёл мимо моего двора прямо к Маричке.
Ах, эта тихоня ловкая ну нет, я её так не оставлю!
Тарас всё чаще задерживался у соседки то дров наколет, то калитку поправит, но ночевать оставался в домике бригады. Я следила за ними, выжимая из себя хоть каплю надежды: «Раз не ночует значит, не так уж серьёзно. Вдруг еще получится меня перехватить»
В деревне уже шептались о новом романе. Всем было интересно: сдастся ли Маричка, уступит ли Оля?
Вскоре все работы подошли к концу. На пригорке вырос новый дом, хозяин расплатился с бригадой, выдал Тарасу конверт с гривнами, тот сел в машину и скрылся на киевской трассе. Я смотрела ему вслед с крыльца, чувствуя кривое ликование: «Вот и осталась Маричка одна ни ей, ни мне»
Но проходили дни, а Маричка жила спокойно, улыбаясь своей невидимой улыбкой. Она ходила с Алёной на базар, полола грядки, и на мои колкие намёки только смеялась сквозь ресницы.
Пять дней спустя, когда солнце почти утонуло в тени вишневых садов, у двора Марички притормозила знакомая машина. Тарас вышел, вынес из багажника большой деревянный сундук, уверенно открыл калитку. Я даже вскрикнула: «Неужели вернулся навсегда?»
Вся деревня гуляла на их маленькой, но тёплой свадьбе. Дед Осип перебирал гармошку, Алёна носила тарелки с домашним борщом и галушками, дети бегали по траве. Молодые смотрели друг другу в глаза так, будто время остановилось.
Три года спустя под соломенной крышей их дома звенел детский смех дочь, пушистоглазая, словно сама Маричка, бегала по двору, а Тарас ухаживал за садом. Их счастье было простым в работе, в заботах, в тихой любви на фоне спокойной жизни.
Я всё ещё жила одна. «Наружная» красота тускнела. В зеркале отражалась тоска, одиночество. Осип шептал соседкам:
Останется Олька одна счастье мимо таких проходит, оно теплоты да тишины ищет
И жизнь только подтверждала его слова. Но однажды, в ноябрьский туман, когда под ногами шуршало жёлтое Листье, а в соседском окне светился уютный огонь и раздавался детский смех, я почувствовала не злость, а тихое прояснение. Поняла вдруг: все эти годы воевала с собой, что одиночество мне не крепость, а клетка, ключ от которой всегда был в моих руках. Это прозрение тяжёлое и горькое стало первым шагом к другой жизни. Может быть, теперь я смогу не только слушать себя, но и наконец услышать шёпот всей деревни, мир голосов и надежд там, за оконными стеклами. И, быть может, когда-нибудь в этом молчании прорастёт новая, тихая красота не красоты лица, а красоты сердца и прощения.