Он растворился в Новый год, и, будто бы, растаял во сне…
Календарный листок висел, дрожа, тонкой паутинкой крепился к чужому времени словно знал: этот миг лучше не отдавать. Любовь Прокопьевна осторожно потянула за шершавый уголок и пальцам показалось, будто она срывает с неба тончайший лед. «31 декабря. Вторник.» Лист сжался в сухой кулак, бумага застрекотала между пальцами и умирая, полетела в жестяное ведро у буржуйки к тысячам таких же утративших смысл дней.
Дом затих, но тишина была не пустотой, а густым морозным киселём не дышать, не шевельнуться. Старый сруб из киевских лесов, сложенный ещё тестем, превратился в оставленную берлогу внутри только дыхание стен и хрустящий холод в складках штор. Там, где некогда копошились детские возгласы, топот тяжелых валенок Егора, где глухо гремел его бас, теперь роились только голодные воспоминания.
Любовь дошла до полированного кредиткой комода: над ним висели фото летопись сюрреалистической семьи. Вот они молодые, почти нездешние, 1972-й. Перед ЗАГСом в Житомире всё будет настоящее: под венцом из румынских искусственных цветов, в платье, сшитом, чтобы перехитрить время, он в перехваченном у брата пиджаке будто пижон, а сам сутулится, чтобы не показать, как боится выдать волнение. Тот день, как акварель: после брачного поцелуя у нее красные скулы, а Егор, расстегнув воротник рубахи, выдыхает: «Теперь, Любонька, только мы. До самой последней звезды». И в ответ её счастье: «Душа в душу, только гостей не обижай».
Вторая фотография другая эпоха. Сын Володя с серьёзным, как у инженера, взглядом сидит у неё на руках. Крохотная Аленка, завернутая в махровое одеяло, доверчиво у Егора в руках. Он держит дочь, будто дирижёр, боясь порезать её щёчку об усатую щекотку.
Смотри, как палец обхватывает. Гомон и сладкое спокойствие: счастья хватит на вечность.
Снимки дальше внучка Лида в яркой вязаной шапке, Ванюша с пластмассовым трактором. Их смех она ловила из трубки цифры на экране заменяли руки.
Утром Аленка позвонила по видео: на экране гирлянда в квартире под Львовом, внуки скачут по ковру.
Мама, с Новым! Лида стих расскажет! Миша, иди, покажи снежинку бабушке!
Хлопота и суета переливаются за кадром, торопливый голос зятя: «Аля, мы опаздываем!» всё, связь рвётся.
Володя прислал лишь голосовое на фоне гудящего ветра, где-то на Харьковских верфях:
Мать, привет. Скучаешь, небось? Я на смене, отмечаем по-рабочему. С Новым…
Она слушала на повторе, выискивая хотя бы эхо его отца но отголоски разговоров растворялись сквозь удалённость.
Она уговаривала детей: присылайте, мол, большие отрывные календари чтоб каждый день был как дверь: открыл и можно прожить. Шутят над ней, но шлют. Володя с видами зимнего Донбасса, Аленка цветастые, с кроликами. У печки, медленно, день за днём, как отсчитывая вдохи, отрывала новый лист. Остался один.
Год назад по странной совпадетельности, тоже 31 декабря он исчез в кривых зеркалах зимы. Она помнила этот день до отвращения отчётливо.
Утро ослепительное, мороз стеклянный. За столом они допивали чай.
Схожу к Рославичам на безлюдье, сказал Егор, макая хлеб в сметану. Палатку возьму, ночёвка будет.
Нечего тебе там делать! наливая чай, ворчала Любовь. Мороз, дорогу занесёт. Не мальчик уже.
Я тебе развалюха? он ухмылялся, глаза синие, морозные, как мартовское небо. Дорогу помню, через трассу да в лес, к реке. Всё как во сне.
Ты, главное, осторожней, рыбак… подала потрёпанную сумку.
На пороге он задержался, снял шапку, провёл рукой по волосам.
Не скучай, Любка.
Иди, только вернись!
И как в фантасмагории: шаг в неизвестность. Сначала ждала день, другой авось, задержался. Потом, когда тревога стала ледяной змеёй, пошла к соседу Никите, что на «Жигулях» ездил лучше всех. Они пробивались сквозь пургу к лесу, и вот, пересекают шоссе на Киев в кювете, вздыбленном заснеженной пеной, находят только его дедову ушанку. Из-под снега проступает пятно пугающе чёрное, стыдливое. Нет Егора. Только странный след, как в чужом сне и ничего больше.
Потом как в тягучем дурмане: милиция, протоколы, вопросы «ушёл ли к другой»?.. Участковый говорит, глаза в пол: «Наезд, вероятно. След от шин. Тело могло затянуть зверьё, или завалило снегом. Женщина, смиритесь».
Смириться Как увидеть, что любимого нет, и поверить этому? Дорога, пять километров от дома а он исчезает, будто плоть времени его не удержала. Она металась меж сугробами, в каждый овраг кричала только эхо отвечало. На Студёной, у ледяного берега, где Егор варил уху для всех там теперь лежит только снег, плотная, белая печать.
Год прошёл в тягучем ожидании: каждый звук, каждое притормаживание машины у калитки сердце выстреливало, но снова и снова двери никто не открывал. Тишина стала плотью дома.
Этот Новый год как мозаика без главного фрагмента. В округе стариков почти не осталось, молодёжь сменили дачники. За забором кипит голосистый праздник: скрежет санок, визг счастливых детей, громкое «Ура!» и каждый этот крик резал по горлу острым стёклышком. Любовь смотрела в окно: уличный фонарь ревниво подсвечивал снежную воронку, где хлопья плясали в хороводе.
Когда в небе первые звёзды (одинокой Полярной, той самой, что Егор внукам показывал: «Вот, чтоб не заблудиться») отчуждённо застыли, Любовь натянула его ватник, обмотала платком и вышла в ночь. Мороз щелкал по щекам, дыхание облаком уходило в чернильный пустырь. Мечтательно взглянула на ту самую звезду и тут, в колючем ветре, услышала тонкий, едва слышный, скулящий звук.
В сугробе под забором, обдав холодом, клубился крошечный пёс. Ушастый, весь в инею, глазёнки с укором, словно вселенная обиделась. Без раздумий, она схватила щенка, уткнула его в тёплый халат тот притих, вцепившись коготками.
Откуда ты взялся, чудо? пробормотала она дрожащим голосом.
Соседская калитка, огоньки на окне весёлой гирляндой. Щенка оставить во дворе означало бросить себя навстречу одиночеству. Позвонила. На пороге вышла русоволосая женщина в новогоднем фартуке.
Да? Что-то случилось?
Простите… У вас не терялся, случайно, пёс?
С груди выглянула чёрная мордочка глаза плошки.
Господи, Тимоша! Где ты?! Заходите скорее! Дети места себе не находят!
Её затянуло в дом, где пахло румяным калачом, печёными яблоками, хвоей и чем-то, как из детства. Дети бросились к собаке, облепили мать криками. В комнату ворвался мужчина, обросший снегом, глаза изумлённые: да, их новогодний праздник спасён.
Спасибо вам, сказал он, ловко пожал руку. Остаться просим праздник нельзя встречать одной!
Любовь отбивалась, скромно мямлила: неудобно… но глаза хозяйки и счастливый щенок не оставили ей выбора. Руки согрели, усадили в головокружительный семейный угар. Бокал лимонада в руки. Смех, лампочка ёлок. На экране Огни Кремля, удары часов, все обнимаются, чокаясь и вдруг Любовь будто подхвачена светом, как ребёнок на чужом празднике: она здесь, с этими людьми, жизнь продолжается, но на вкус снег иной пахнет надеждой и горечью одновременно.
Дети ушли спать, щенок на ковре, разговор стал медленным, как за Хрущёвской печкой. Мужчина налил из графина коньяк «заворотить завитки». И сама собой, как из-под льда, у Любови поплыло: про Егора рассказывала, крошева воспоминаний как золотые у него руки, как хмуро грозился водить внучку на рыбалку, и как щепка рассекла скулу, когда дрова рубил. И закончив, шёпотом: «Он ушёл на речку, и от него только шапка. Наезд. Больше ничего».
Тишина падала, с камина сыпались искры, женщина погладила по руке, а хозяин, хирург-травматолог из Житомирской городской, вдруг поднял глаза:
Знаете Декабрь прошлого года, к нам в отделение привезли мужчину после ДТП на трассе, без памяти, без документов. Шрам на скуле, высокий, седой, глаза яркие. Мы сделали всё выжил, но не вспомнил ничего: ни имени, ни семьи… Мог бы быть похож?
Любовь едва не закричала туман в глазах, провал под ногами.
Он жив?
Жив. Но память пустыня.
Ей хотелось кричать, бежать за год тягот выплеснулась кровь. Память вся скрутилась в единственную нить: он жив.
Где? Как найти?
Но врач не знал: всё, что оставалось архив, номер, данные уехали в психоневрологический пансионат. Поиск только после каникул.
Эта ночь, будто затянутая верёвкой, была чередой кошмаров: Любовь ловила эхо имени, представляла встречу и вдруг сердцем понимала: только бы увидеть, пусть бы не вспомнил никогда.
С утра второе января подряд звонки, обзвон учреждений: «Лесная Опушка», «Сосны», «Ветеран». Кажется всё бесполезно. Но когда уже никто не верил, вечером ответили: пансионат «Берёзка» под Васильковым. Заведующая описывает: высокий, седой, шрам, не говорит. Любовь едва держится на ногах. Договорились на завтра.
Дорога к «Берёзке» будто внутри снежный ком: поля, заросли и берёзняк. Женщина в белом халате ведёт к комнате номер семь.
В кресле у окна, отвернувшись, сидел он. Шея знакомым изгибом, плечи чужими стали но её. Шагнуть земля уходит из-под ног. Сердце стучит, как обрывающийся поезд.
Любовь села на корточки, осторожно коснулась его руки:
Егор… Это я. Любовь.
Он медленно повернул глаза в них не было страха, ни ожидания, ни узнавания. Лишь ровная пустота прозрачного льда. Она заговорила громче, вспоминая их дом, детей, свадьбу под акацией. Он только раз зажмурился, потом выдохнул:
Ты всё время приходишь. Только во сне. Говоришь, а я не слышу.
Но чуть-чуть потеплело. Глаза замерцали искрой необычного узнавания. Он, вдруг, как прежде, стёр слезу с её щеки: Не плачь… и осколок прошлого прорвался в этом жесте.
Любовь зарыдала весь мир опрокинулся, но рука его сжала её ладонь. Глаза Егора наполнились светом, он хрипло: Любонька! Это ты? В голосе, как звоночком, проступила жизнь.
Она кивала сквозь слёзы: Да, я, родной, я!
Он изломано поднялся, обнял и прижал, как всегда, крепко-крепко.
Всё, всё, ты настоящая? Я думал, только лицо твоё во сне вижу. Я не исчез, меня нету, пока тебя не вспоминаю.
Врач с заведующей вышли был только их кружевной космос. Они сидели, держась за руки. Она рассказывала: о детях, рыбалке, собаках, первой ночи после свадьбы. Плакали оба, смеялись сквозь горечь: Щенок меня к тебе и привёл! Представляешь щенок, как в снежной сказке?
Он впервые за год улыбнулся: Щенок в Новый год Это как в детстве, когда чудо само находит.
Они сидели так, смотреть, как за окном серебрится снег и понимали: впереди долгие пути, возможно, память вернётся не вся. Но они нашлись, несмотря на всё. А проводником стал щенок по имени Тимоша и в мире случилось одно новогоднее чудо на двоих.