Непростое явление… Ты вообще чей, Василий?
Степан, спотыкаясь, опустился на корточки у двери своей хрущёвки в пригороде Киева. Кот вдруг напоминал облезлую метлу из сна: шипел так пронзительно, выгибал худую спину, будто собирался расколоться на части, а мохнатый облезлый хвост топорщился как метёлка ведьмы.
Лютый! Ну, ты хорош! Дружище, только в дом меня пусти, ладно? Я с завода, уставший да голодный, а тут ты ещё. Ты откуда такой чудной свалился?
На эти слова кот дёрнулся, попытался цапнуть лапой, но словно бы во сне: не попал, запутался в собственном хвосте и лишь злобно зыркнул в лицо Степану, прилипая к прилетевшему с базара коврику.
Лапки деревенеют? Правда, ты мне какой-то совсем странный. Степан нахмурился. Сразу вижу: с тобой не так всё. Облезлый да костлявый… Жалко тебя, чёрт! Эй! Ну, хоть пожалею тебя чуток, не кусайся я же по-доброму!
Кот собрал последние силы, отчаянно вцепился в ботинок Степана, да так и замер, чуть слышно рыча, не имея сил даже зыркнуть.
Понятно. Братец, что ж, давай покормлю тебя? Моя мама говорила: «Голодный друг плохой товарищ». А она умная была… Давай-ка послушаемся её?
Степан аккуратно отцепил кота, перекинул его из одной руки в другую, приманивая к себе мягко, как будто несуществующую игрушку. Кот не сопротивлялся только повис, будто тряпичная кукла.
Жизнь тебе, видно, досталась не сахар… Степан поднёс ключ, открыл дверь. Ну, заходи уж, коли судьба привела.
Квартира, как лунная пустыня во сне, встречала затхлой тишиной, где воздух густой, как молоко. Вернуться домой испытание: мамы нет, и в трёшке завывай хоть волком. Степан уже давно закрыл двери в бывшую родительскую спальню и гостиную, проживая короткие сны между своей комнатой, кухней и ванной. С годами без матери бардак стал постоянным. Он привычно после еды мыл и складывал посуду, как учила мама…
По маме скучал, тосковал невыносимо. Только ей мог он вытащить наружу собственную душу, только ей подавал сигналы из другого мира. Когда-то было иначе, теперь ни души ближе.
Отец исчез в туманных снах, когда Степану было тринадцать; тот не находил сына даже глазами, заочно отвернувшись. В новой семье отец вырос в ещё одного чужого. Почва ушла, злость выливала на одну мать. Она терпела, прощала; однажды просто уложила спать после гулянки гладила мокрые волосы, тихо плакала… Тогда Степан впервые понял: обвиняет не того человека. Мама единственная, кому он нужен.
Долго с этим вправлял голову. Мириться как идти по качающемуся мосту через Днепр. Но мать была и вновь поддерживала…
Мамы теперь нет уже полгода, а что бы он отдал, чтобы ещё хоть один раз услышать, как хлопает дверь и кто-то в фартуке встречает:
«Ты как? Поел? Голоден?»
Вернуть бы время назад, хотя бы на секунду!
Но условности вещей безжалостны: маму унесла сюда, туда неизвестно куда.
Когда её увезла скорая, задыхавшуюся в кашле, он даже думать не мог что это навсегда. Оба свалились в болезнь одновременно, несмотря на маски и мощные литры антисептика. Но ему хуже: высокая температура, голова тяжёлая, мысли вязкие, словно кисель.
Скорая отказалась забирать его:
Молодой, сильный. Перетерпит. Неделя и на ноги встанет.
А мама держалась, забывая про себя ночами слушала его дыхание, мерила температуру, вытирала пот. Потом он поднялся, а она упала. Тогда вызвал скорую он и уже не было ни секунд колебаний:
Всё плохо. Забираем.
Больше он маму не видел.
На сороковины Степан нашёл в тумбочке письмо: как заклинание или сновиденье в кармане. Мама писала всегда на бумаге, от руки, для души. И это письмо хранилось под сердцем:
«Стёпа, сынок, береги себя! Пока ты меня помнишь я с тобой; когда будут помнить твои дети буду жить дольше… Строй свою жизнь, не теряй времени. Прощай всех, люби жизнь… И пусть даже твоя Марина уйдёт не держи обид. Будь благодарен за добро и цени время, которое тебе отдали, это самое дорогое на свете…»
Мама оказалась права: Марина ушла спустя два месяца, поддержав после маминой смерти и только потом тонко исчезла. Лишь она одна звонила, спрашивала «как дела?». Незаметно, но уходя, научила отпускать без злости.
Дом, ползущий во времени, становился больше похожим на расколотый сон: Степан с работы домой, готовить не получалось, иногда кидал еду в мусор пил чай из чашки мамы на балконе, разглядывал окна чужих квартир через паутину ветра, слушал заунывную дребезжащую гитару во дворе…
В тот вечер внезапный нахальный гость был как знак: реальность прервалась неожиданной заботой. Кот ожил, услышав звон блюдца с молоком на кухне: сосиску проигнорировал, недовольно замахал лапой весь вечер лакал молоко, потом сел у двери и отчаянно закричал.
Ну ты молодец! Степан расстроился. Чуть привяжешься, а тебя уже и нет. Что за судьба у меня такая… «Планида», как мама говорила…
Валяй! Степан открыл дверь; кот исчез во сне на лестнице.
«Даже не оглянулся…»
В квартире опять стелилась густая тишина, как марево во сне. Можно было бы выйти к друзьям теперь можно. Но желания не было. Со временем Степан понял: даже самые близкие, увязнув в собственных заботах, могут забыть так, будто тебя не существовало. Только Марина писала «как дела?» вяло, почти как чужой.
В ту ночь он сидел на балконе, смотрел на Киев, думал: надо вынырнуть из сумрака, не укрываться жизнь не ждёт, часы тикают. Если не схватишь её она уйдёт вовсе. Тогда только чужие окна да остывший чай…
В этот момент, словно во сне, занавеску трепал тёплый летний ветер. Где-то подростки с расстроенной гитарой, упрямо выводя аккорды. Степан, не включая свет, на цыпочках прошёл на кухню, взял кружку… И тут почувствовал что-то не так.
Звук исходил из коридора, где тьма становилась сгустком сна и страха, точно когда-то в детстве. Мама в детстве покупала два ночника, потому что Стёпа боялся тьмы.
Ты чего, Стёпан? Никаких чудищ не бывает! упрекала мама.
Няня из садика сказала. Заберёт меня по ночам…
А ты у меня хороший мальчик… Зачем тебе бояться?
Почему он сейчас вспомнил это?
Потому что страшное вновь возвращается, усмехнулся Степан, щёлкнул светом и пошёл к двери.
Кто-то неустанно скрёбся, требуя впустить. В глазке пустота и пустота же на площадке.
Вот и безумие… Поддался, открыл дверь.
Кот но не один. Переступил порог, ухватил за шкирку котёнка, перенёс в квартиру и потащил дальше.
Вот это да…
Степан подобрал кроху. Тепло рук успокоило малыша.
Так ты не кот, а кошка?! Вот сюрприз… И что мне теперь делать с этой радостью?
Кошка не ответила, сбежала по лестнице, скрылась во сне. Через миг снова скрёбся за дверью, ещё котёнок, потом ещё… Степан вышел, сел на ступеньку, ждал. Из темноты чудно выглядывала перемена ещё одна, обещавшая новую жизнь.
Котята топтались в ладонях, щекотали носами, лезли на колени он млел, улыбаясь, впервые за долгое время. Кошка вернулась, уселась рядом, словно спрашивала: «Ну, что, берёшь ответственность?»
Э-э… Думаешь, раз притащила заботиться должен?
Кошка лениво моргнула, и Степан готов был поклясться: она усмехнулась во сне. Теперь хозяйничала: обошла, проверила квартиру, неодобрительно тронула лапой пыль.
Ясно! Степан устроил корзинку для кошки, выстелил маминым платком, сделал мягкое гнёздышко. Ну что, Симона, сойдёт?
Кошка коснулась лбом его руки, приняла подарок, прыгнула в корзинку с котятами.
Вот и отлично. Устраивайтесь. Я спать дел много, завтра работать… Ах да!
Старый пластиковый поднос стал туалетом; кошка, умная, сразу поняла дела читала по глазам. Степан задумался: как звать красавицу не по-человечески.
Симона? Как в той маминой песне… Ну как тебе такое?
Кошка молча кивнула, будто соглашаясь.
Утром разбудило странное касание: кто-то щекотал щеку и дышал в лицо.
Марина… мысленно вздохнул Стёпа.
Возмущённый кошачий вопль тут же ответ.
Кошка сидела у подушки, глядела строго мол, вставай, время пришло, как мама в детстве.
В этот день Степан улыбался не переставая. Теперь его ждали. На работе пересчитывал часы к чему спешить домой, если тебя больше никто не встречает? Теперь спешил. Симона быстро показала: бардак не прощает, корм для кормящих матерей надо выбирать с умом.
Ветеринар удивился:
Молодой человек, а вы знаете, что кошка породистая? Есть даже чип…
Не знал, брат. Принёс её к себе с улицы, сама пришла.
Котята, конечно, дворовые. Но такие красавцы! Видно, природа ошибаться не любит.
Симона спокойно сидела, а про прошлое не рассказывала. Она помнила другую жизнь просторная квартира под Черкассами, равнодушная молодая хозяйка, котёнок в розовой ленточке, но потом хозяйка забыла о кошке. Кормила и дрессировала домработница иногда веником, иногда кнутом. Потом появился мужчина, и после первой же шалости Симону вышвырнули из окна пятого этажа. Выжила чудом, забилась в кустах, потом долго искала дорогу назад, но была встречена пинком:
Вон отсюда, больше не нужна! закричала домработница.
Симону запихнули в сумку, выбросили у помойки:
Тут твой угол!
На помойке было страшно. Поэтому кошка забилась сначала в подвал, потом встретила настоящую жизнь мыши, кот и свои котята… А потом поиск хлеба, сомнительное молоко, постоянный страх за своих малышей. Ради них она пришла к людям. Но долго гнали, и только Степан наконец впустил.
Поначалу кошка долго не могла поверить, что всё по-настоящему. Когда хозяин уходил, она тревожно обходила квартиру. Но постепенно привыкла: теперь у неё был дом.
Степан позвонил бывшей хозяйке: отказалась мол, никаких кошек и быть не может, не звоните! Степан понял теперь Симона его.
То, что это был сон, ясно ощущалось во всём: как будто мир стал мягче, а одиночество переставало жечь, потому что кто-то ещё нуждался в тебе.
Прошёл год. Котята нашли новых хозяев, а один вернулся вместе с девушкой, по-настоящему доброй, с такими же добрыми ладонями, как и у мамы, и не боялась Симонина неудовольствия. Симона её приняла ведь своих доверяют только самым лучшим.
Однажды вечером Симона отругала своего взрослого сына за испорченный диван, потом прыгнула на руки к Степану, слушала его тихий разговор с женой. Две пары тёплых рук гладили её, чесали ушки и только она одна знала, какую новость сказали хозяину, тому, кто стал её целым миром.
«Пусть этим домом правит любовь!» мурлыкала Симона, и, может быть, уже скоро по дому забежали бы первые человеческие малыши. Ведь если он смог принять чужих, полюбить без остатка, то своих, уж тем более, будет любить вдвойне.
А она, Симона, непременно поможет их воспитывать.