Вчера утром Мария включила телефон на всю громкость. Так, на всякий случай. Хотя где-то в глубине понимала: не дождётся от него ни слова. Это ощущение было таким же тяжёлым, как городское небо перед снегопадом вязкое, тёмное, нависающее над крышами Москва-реки. Но Мария всё же оставила звук включённым. Надежда как старая заноза: пронзает время от времени, но не вынимается. Скрутила волосы в небрежный узел, вложив в это ту особенную старание, чтобы показаться естественной, но не забытой собой. Натянула тёмно-зелёное пальто то самое, в котором он однажды прошептал: «Ты похожа на позднюю осень в Лефортово». С тех пор оно провисело в шкафу, но сегодня Мария сняла его с вешалки. Губы накрасила алый, броский цвет, неуместный для будничного похода в аптеку на углу и крохотную булочную.
В аптеке было суетливо. Кто-то сипло кашлял возле входа, другая женщина бурно спорила о цене антибиотиков, остальные, усталые, молча переминались на холодном полу. Смешивались запахи трав, йода, мороза с улицы. Мария выбрала витамины те, что он ей советовал ещё тогда, три зимы назад, когда они вместе завтракали кофе с пряниками на маленькой московской кухне. Она вертела баночку в руках, всматриваясь в крошечные буквы. Срок годности до следующей золотой осени. Будто время и в этих витаминах медленно заканчивается по своему счёту.
В булочной всё оставалось неизменным: за прилавком работал тот же парень с татуировкой «Маяк» на запястье, воздух был полон аромата чёрного хлеба и корицы, где-то из угла играло старое радио с трескучим джазом. Мария купила два круассана с малиной такие он называл «утренней радостью», вытирая ладонью улыбку и крошки с подбородка. Один к вечернему чаю, чтобы хотя бы на миг вернуться в прошлое, когда всё казалось понятнее. Второй просто так. Пусть будет, как тихий привет из другого времени, который можно прижать к груди перед сном.
Дома её встретила тишина густая, тяжёлая, словно пыль на жёлтых страницах забытых книг. Воздух будто замер, не желая тревожить ни хоккейные афиши на стенах, ни ёлочные игрушки на полке. Телефон лежал на подоконнике, экраном вниз, будто стыдился её надежды. Ни сообщений, ни пропущенных. Как будто город обрушился и обошёл её стороной. Как если бы она сама растворилась в дымке утренней Москвы.
Мария молча поставила чайник, сбросила с плеч пальто осторожно, будто боялась спугнуть остатки тепла. Туфли расставила у двери по линеечке, воротник поправила на старой вешалке. Включила транзистор диктор бодро рассказывал о заторах на МКАДе, затем о циклоне, который принесёт снег, потом про выставку в искусствоведческом музее на Арбате. Всё звучало приглушённо, как будто голос шёл через вату. Мария сделала горячий, обжигающий глоток. Не поморщилась просто стояла у окна, прижимаясь лбом к ледяному стеклу.
На улице начал сеять снег мельчайший, колючий, оседал на зонт старушки у киоска с газетами, мгновенно таял на воротниках дублёнок, исчезал, не долетев до земли. Молодой папа поправлял шарф сыну с осторожной, неуловимой нежностью, которую понимаешь только со временем. Пожилые супруги шли, держась под руки, будто их ладони приросли друг к другу навечно. Кто-то торопился, скользя по трещащей наледи, кто-то смеялся, не отрываясь от экрана смартфона, кто-то надолго замирал перед витриной с мерцающими гирляндами. Жизнь текла громкая, настоящая, не оборачиваясь. Мимо неё, как московская электричка, тронувшаяся с Благуши, пока она стояла на пустом перроне, всё ещё не расставшись с прошлым.
Он не написал.
Но Мария взяла веник и убрала пол, хотя ни пылинки незаметно не было. Позвонила тёте Ольге слушала рассказы о дачных делах, новом соседе бывшем капитане, о пироге с яблоками, что не получился. Полила старый, почти засохший, кактус, внимательно разглядывая, не пожелтели ли колючки. Записалась к терапевту мелочь, о которой забывала с ноября. Проверила все платёжки всё уплачено, но аккуратно поставила галочки в тетрадке с записками. Постирала любимый плед, добавив в стиральную машинку больше «Ласки», чтобы комната пахла уютом и зимой.
К вечеру зажгла свет во всех окнах. Не из страха перед темнотой просто так квартира казалась наполненной, словно оживала, отражаясь в мокром после снега асфальте, словно шёпотом говоря: здесь кто-то живёт. Здесь есть дыхание.
Мария задержала взгляд на своём отражении в чёрном окне и тихо подумала: «Он не написал. Но я есть». Не оправдание, не вызов, а простая, кроткая правда. Как свечка, которую надеваешь не напоказ, а для себя. Чтобы помнить ты осталась. Ты всё ещё тут.