Лишний стул
Коробка с ёлочными игрушками стояла на кухонном столе уже третий день. Я, Алексей Иванович, в очередной раз прошёл мимо, провёл рукой по потертой крышке и потянулся к чайнику. Зажёг газ, опёрся бедром о раковину. В душе скребла мысль опять бы убрать коробку обратно в антресоль, как будто спрятать память на неопределённый срок.
Раньше мы с Ириной доставали эту коробку в начале декабря. Она всегда хохотала, а я ворчал: «Зачем так рано?», но сам же лазил на табурет, счищал паутину с завязок. Шар, замотанный газетой времён Перестройки, фигурка Деда Мороза с крашенным носом, мишура, намертво пристающая к моему свитеру. Теперь табурет стоит у стены, сиротливо. Весной коробку доставал сын, когда приезжал на сороковой день, и так она и осталась на виду.
Чайник закипел, я выключил газ. Насыпал в кружку заварку, щёлкнул свет на кухне. Жёлтый свет люстры резанул, сразу стало тесно. За круглым столом четыре стула, как раньше. На ближайшем к окну висит тёплая фланелевая рубашка Ирина одевала её весной, и с тех пор не трогаю: несу в шкаф будто предаю, а снимать и оставлять пустой стул ещё больнее.
Вдруг на подоконнике завибрировал телефон. Сообщение от сына: фото внучки в садике, ребята, лепят снеговика из ваты. «Пап, как дела? У нас репетиция утренника, позже созвонюсь». Уставился я на экран, пока буквы не расплылись. Ответил коротко, по-русски, как научился за последние месяцы: «Всё нормально. Делают своё. Не думай обо мне».
Мои дела самые простые. Вчера девочка из управляющей компании приносила квитанции, ещё какую-то бумагу на перерасчёт. Надо сходить в МФЦ, подписать, разобраться. Таблетки от давления тоже кончились, врач убеждала не пропускать приём. Всё понимаю, но выйти куда-то что шторы снимать на стирку, только сил больше требуется.
В дверь позвонили. Вздрогнул, кружку поставил на стол и открыл. На коврике Татьяна Сергеевна соседка с этажа, в шапке, с пакетом в руках.
Алексей Иванович, добрый вечер! В «Пятёрочке» мандарины по акции, взяла лишние к празднику. Вам занесу!
Протягивает пакет. Пахнет кисло-сладко, по-зимнему.
Ой, Таня, спасибо, выдохнул я. У меня ещё и свои лежат.
Всё равно не съем столько. Возьмите. Как вы держитесь?
Она быстро отвела глаза, будто испугалась своего доброго вопроса.
Да живу, сказал я. Спасибо. Может, зайдёте?
Нет, домой бегу, дети уроки делают. Если что, звоните, хорошо? Лампочку на лестнице поменяла, теперь светло, а то вам одним по вечерам неудобно ходить.
Кивнул, хотя по вечерам теперь почти никуда не хожу. Закрыл дверь, опёрся спиной. Пакет с мандаринами холодил ладонь.
Вернулся в кухню. Поставил мандарины рядом с коробкой с игрушками, сел на стул Ириной стороны. Стул, казалось, вздохнул, деревянная спинка уткнулась в лопатки по-старому, но теперь это был уже мой стул.
Мысли о том, чтобы повесить гирлянду, вызывали неловкость. Праздник устраивать без человека, с которым он был настоящим, будто что-то подменять. Все говорят жить надо дальше, время лечит. А мне оно лишь показывает, сколько вещей в доме, к которым не хочется прикасаться.
До Нового года три недели. Снег во дворе стал серым, занятым детскими фейерверками. По утрам гляжу в окно: дворник с лопатой, потом варю овсянку, включаю телевизор просто чтобы голос был в квартире. Но терпеть ведущих, которые кричат про чудо, не могу тошно становится.
Позвонил друг. Володя тот самый, что всегда говорит прямо, зато не уходит, когда трудно.
Лёш, купил билеты в ДК на концерт, тридцатого. Пойдёшь со мной? Не сиди один, немолодой ведь уже
Не знаю, Володь Бумаги, лекарства
Бумаги подождут. Выйдешь хотя бы на час, глянешь на людей.
Промямлил что-то; он пообещал принимать решение через пару дней. После разговора я пошёл в комнату, посмотрел на пиджак Ирины, висит аккуратно на спинке стула. Нащупал в кармане измятый автобусный билет так и лежит с весны.
Вечером всё-таки открыл коробку с игрушками. Перетащил в комнату, снял крышку. Пахнет старым ватой и стеклом. Вытащил пару шаров, провёл пальцем по шершавой поверхности. В памяти встал Ирина: «Ближе к окну развесим, красиво же!» Так всё было ясно, что пришлось закрыть коробку и сдвинуть её ногой к стене пусть стоит.
Таблетки кончились окончательно. Проверил ящики, вдруг осталась пачка ничего. Надел пальто, шапку, перчатки. Зимняя куртка Ирины по-прежнему висит рядом, взгляда стараюсь не задерживать.
На улице мороз сразу взялся за лицо. Холод теперь другой стал за эти месяцы. Медленно прошёл вдоль дома, по сугробам, к остановке. До аптеки три квартала. Решил идти пешком. Автобус с хрустом и скрипом пронёсся мимо, за стеклом знакомые уставшие лица.
В аптеке очередь, как всегда к праздникам. Пахнет йодом и дешевым парфюмом. Встал последним, держу сумку. Справа кашляет мужик в кепке.
Тоже от давления пришли? спрашивает впереди низкий седой мужчина в тёмно-зелёной куртке, держит бумажку с рецептом.
Да, отвечаю. Постоянно пью.
Я вот начал всего недавно, вздыхает он. Говорят, возраст подкрался. А я думаю: только вчера во дворе в хоккей резался.
Усмехнулся, но глаза остались серьёзными.
Вчера произнёс я, невольно улыбнувшись. Мне уже шестьдесят, а недавно сына в садик водил, теперь у кассы с порошками стою.
Значит, жить можно. Торчим значит, живём.
Очередь двинулась, разговор сам собой оборвался. У кассы за спиной снова его голос:
Вы из нашего двора, да? Лицо знакомое.
Да второй подъезд.
А я в первом. Значит, увидимся ещё.
Кивнул и ушёл. Имя не спросил, он тоже. Продолжения не требовалось. Но назад идти стало проще будто кто-то протёр стекло между мной и улицей.
Дни таяли как снег. В МФЦ всё откладывал бумага лежит, никуда не денется. Володя пару раз звонил, манил на концерт. В последний момент сослался, что нездоровится. Так, если честно, и было, хоть градусник и показывал норму.
Тридцать первого проснулся рано. Планов никаких. Сын вчера звонил, предлагал купить билет, приехать к ним, но у него своих забот полно, а зимой дорога тяжёлая. Я честно сказал: лучше весной сам приеду, так проще и по-русски.
Варил макароны, резал варёную колбасу, открыл банку зелёного горошка салата вышло на мисочку для каши. Раньше тазик делали ели до Рождества. Мандарины так и лежат в миске, яркие, как игрушки.
Днём звонили из поликлиники, напомнили о приёме записал в блокнот на январь. Потом раскрыл новый пакет скатерти; она сто лет ждала стола. Дрогнул пальцами на том месте, где всегда стояла тарелка Ирины. Сейчас пусто.
Вечером начали писать в мессенджере: тётка из Самары, сосед по даче, двоюродная. Открытки с ёлками, дежурные пожелания. Отвечал коротко, иногда доходило до печали, когда приходило «этот год будет лучшим!» выключил звук, оставил телефон в коридоре.
Из соседней квартиры доносился смех, музыка, запах жареной картошки. Телевизор гудел во всём доме. Ходил я из комнаты на кухню, проверял выключатели; вода в чайнике остывала, на табурете лежал удлинитель вместо коробки с игрушками.
Без десяти двенадцать сел на диван. Включил телевизор без звука. На экране плясали ведущие, артисты, люди размахивали флажками. Новый год подкрадывался без спроса.
Уставился на стул с рубашкой Ирины, на пустую чашку. Закрыл глаза. В голове билась простая мысль: сейчас куранты, потом салют, потом все позвонят и поздравят, словно ничего не случалось. Надо будет отвечать бодро, по-русски.
В коридоре вспыхнул свет, кто-то вышел на лестницу. Голоса, хлопнула дверь лифта. Я вдруг встал, вынес мусорное ведро из кухни. Натянул тапочки, накинул кофту. Логики почти не было; хотелось выйти из круга между телевизором и стулом.
Открыл дверь как раз залпы городского фейерверка взяли дом на испуг, стекла дрогнули. На лестничной клетке стоят Татьяна Сергеевна с мужем спортивные штаны, и, к удивлению, тот самый седой Саша из аптеки. Все смотрят в окно: над двором вспыхивают салюты.
Алексей Иванович, с наступающим! обернулась Татьяна. Мусор? Идите к нам, вид отличный!
Растерялся, стою с пакетом.
Я выбросить хотел.
После выбросите, сказал Саша. Такую ночь пропускать грех.
Он чуть отступил, устраивая мне место у окна. Поставил пакет на пол. За окном над площадкой кричат «ура!», тянут петарды, снуют светящиеся экраны телефонов.
Это мой брат, Саша, сказала Таня. Приехал на праздники.
Здрасьте, кивает. Мы в аптеке виделись.
Помню, отозвался я.
Стоим впятером, плечо к плечу, пахнет жареным из их кухни, холодом от окна, мандариновыми корками. Включили бой курантов на телефоне. Таня протянула пластиковые стаканчики с шампанским.
Давайте по глотку чисто символически!
Хотел отказаться, но руки сами взяли стакан. Вино получилось сладким и ледяным в горле стало теплее.
Ну чтобы жили. Как умеем.
Саша произнес это будто неловко. Никто не уточнил, но все чокнулись, сказали «с праздником». Я ждал сейчас спросят про Ирину, скажут про тяжёлое, но Таня только мягко коснулась локтя.
Если вдруг заходите, шепнула она. На чай, посидеть, фильм посмотреть.
Спасибо, кивнул.
Минут через пятнадцать пошёл домой. Мусор выбросил по пути. В прихожей снял тапочки, кофту. Телевизор больше включать не хотелось. Фейерверк за окном стих, тишина стала глубже.
На кухне достал миску с салатом, ложку, попробовал. Горошек хрустел вкус почти как раньше. Ел медленно, смотрел на стул с рубашкой. Встал, снял рубашку, прижал к груди. Пахла давно выстиранным порошком.
Повесил в шкаф. Не с другими туда, где мои кофты. Вернулся, взял стул обеими руками, осторожно поставил вплотную к окну.
Посидел несколько секунд, пригляделся. Вид во двор открывался другой: детсад за углом, светятся чужие окна. Представил, как буду здесь пить утром чай, смотреть на первые машины во дворе.
Мысль, что теперь это моё место, ранила и немного успокаивала. Стул перестал быть памятью, стал просто предметом. Стул у окна.
Праздники прошли город стих. Магазины убрали плакаты, люди перестали скупать всё подряд. Я дошёл до МФЦ, подписал бумагу, получил решение по пенсии. Заглянул в аптеку за витаминами.
Очереди не было почти фармацевт листала журнал. У отдела с чаем женщина в пуховике долго выбирала.
Извините, вы пробовали этот с ромашкой? обернулась она. Как вкус?
Обычный, ответил я. Пью на ночь. Ничего особенного, но пить можно.
Женщина усмехнулась.
Сейчас всё без чудес у меня муж в прошлом году умер. Всё искала что-то, чтобы стало легче. Ничего не помогает, кроме того, что нужно утром вставать и покупать чай.
Тихо сказал:
У меня тоже весной.
Посмотрели другу в глаза, задержали взгляд не больше секунды.
Давайте оба возьмём ромашку, предложила она. Будет знать, что кто-то ещё такое пьёт дома.
Давайте.
Беседа заняла минуту, ни имён, ни телефонов. Выйдя, почувствовал, что воздух стал мягче думал не о диване, а о хлебе и зелени к супу.
Дома, ставя пакеты на стол, поймал взглядом стул у окна. На спинке моя шерстяная шаль, на подоконнике свежая газета. Сел, разложил покупки, пересыпал мандарины.
В комнате пискнул телефон сообщение от Володи: «Ну что, живой? На днях загляну». Я улыбнулся, написал: «Буду дома. Приходи, испеку шарлотку».
Открыл блокнот, в январе записал приём к терапевту, ниже «Чай у Тани». Таня вчера в лифте снова звала, пирожки с капустой; если захочу фильм про войну смотреть приходи. Я не стал отказываться.
В квартире тихо. Пустота не пугает, как весной, когда впервые проснулся без Ириной рядом. В этой тишине есть место и для шелеста страниц, стука ножа, далёких голосов соседей.
Взял с подоконника газету, положил на стул у окна. Заварил ромашковый чай, принёс туда же. Сел, подоткнул тапочки, выглянул на улицу.
Двор серый, снег ровным слоем, возятся мальчишки кривой снеговик, морковки летят мимо. Через двор все идут, кто с собакой, кто с ковриком.
Отпил чай терпкий, простой. Чувствую усталость, но такая с которой можно жить: ходить в аптеку, отвечать друзьям, принимать гостей. Память об Ирине не исчезла; пустое место на столе останется. Но рядом с ним теперь стул у окна, на котором я сижу.
Перелистнул газету, наткнулся на расписание кино вечером старый советский фильм, который мы смотрели с Ириной. Подумал, что можно позвать Таню, а если занят посмотреть самому, завернуться в шаль.
Впереди год, без особых радостей, только множество дней, когда можно пойти к врачу, зайти в магазин, сходить в гости и не бояться включить вечером свет.
Поставил кружку на подоконник, придвинул стул к батарее тепло разлилось по ногам. Почувствовал, как внутри отпускает неизменный узел, которым жил все эти месяцы. Не исчезает просто становится мягче.
За окном кто-то кинул снежок или закричал. В комнате тикали часы. Провёл ладонью по деревянной спинке стула и решил: завтра утром выйду во двор, пройду по дорожке между сугробами, загляну в аптеку ну, просто чтобы день не терялся зря.
А потом вернусь сюда, на свой стул у окна. И буду жить дальше твёрдо, по-русски, как умею теперь.
Вот такой урок, который мне подкинула жизнь: самое трудное не ждать, когда станет легче, а учиться жить с тем, что есть; научиться смотреть на свой стул у окна и делать следующий шаг, не оглядываясь слишком часто назад.