По пути к жене встретил девушку
Мария сидела, отвернувшись к темному заполненному отражениями стеклу вагона старой электрички, и беззвучно плакала. Слезы катились тяжелыми каплями по ее впалым щекам и впитывались в голубую шерстяную шапочку дочери, маленькой Сонечки, что мирно дремала, свернувшись калачиком у нее на коленях. Под желтым светом качающихся плафонов ее застывшее от горя лицо казалось вне возраста уставшее и отчужденное. Быть может, и сама Мария уже не сознавала, что плачет. В этом глубоком замыкании на себе, в ледяной тишине ее неподвижности ощущалась такая бездна скорби и тоски, что у Павла Сергеевича в груди болезненно сжалось сердце. Охватило его странное, почти мистическое чувство не подозрение, а уверенность: он знал эту женщину, и на левой щеке у нее, чуть ниже виска, непременно есть родинка в виде крошечной звездочки.
Женщина крепко сжала веки, но слезы все равно просачивались из-под ресниц. Павел Сергеевич не мог отвести взгляд, и он вдруг с мучительной ясностью увидел совсем другое, самое родное для него лицо. Тогда тоже была ночь, и ехали они на пустой дряхлой электричке с дачи. Позвонил врач, в голосе тревога, просьба срочно приехать. Ирина собралась быстро, спокойно отмыла посуду, оделась, и они вышли. Проходя мимо пушистой ели, посаженной ею у забора, она задержалась и мягко провела ладонью по влажным иголкам. Этот безмолвный, тихий жест прощание остался у Павла Сергеевича в памяти, впервые напугал его непонятным, острым страхом. В вагоне она тогда тоже сидела у окна с запавшими щеками, тихо плакала Врач был немногословен, но ясно было: надежды нет.
Мария специально выбрала почти пустой вагон, чтобы спрятаться от чужих глаз и сбросить с себя застывшую маску спокойствия, которую она вынуждена была носить весь длинный день у тети. Тетя Зина добрая старушка, единственная родственница, для которой забота о Марии с Сонечкой смысл жизни. Она склонна к жалости, часто плачет, причитает, поглаживая по руке: «Ох, Машенька, за что тебе такие муки, почему Бог радости не дал». Мария понимает, что тетя переживает искренне, но невольно раздражается: когда жалеют вслух, будто над могилкой голосят, выбора не остается словно умираешь для мира окончательно.
В памяти крутились ее слова, а слезы вновь подступали к глазам помимо воли. Мария представляла себя со стороны: изможденная, с тусклым взглядом, в стареньком пальто. И не могла поверить, что это она та самая, былая, веселая и смелая девушка, что умела музыкой захватить зал. Под ее руками оживали клавиши старого рояля, а слушатели замирали в восторге. Она чувствовала себя тогда счастливой: сотни человеческих сердец дышат с ней в одном ритме, и музыка соединяет их воедино.
В консерватории ей пророчили обширное будущее. Она знала, что способна на многое: музыка была ее сутью, ее душой. Казалось, так будет всегда: долгие часы за инструментом, концерты, не волнение нет, а радостное предвкушение перед выступлением. Вечера дома, когда родители усталые, добрые сидят в своих потертных креслах, а она играет для них, а хрустальные цепочки люстры тихо позванивают в такт.
Но очень скоро кресла опустели навсегда Она помнила леденящий ужас, когда надо было возвращаться в пустую тихую квартиру. Дома ни звука, ни дыхания, и вечера стали непереносимо длинными. И однажды она выбежала в мартовскую вьюгу ночью, ничего не видя от слез, пока в снегу не упала, больно ушибив руку. Вернувшись, обнаружила рука распухла и посинела. Во время перевязки врач покачал головой: пальцы остались безжизненными, пришлось оставить консерваторию. Но совсем отказаться от музыки она не смогла, и стала музыкальным работником в детском саду.
Однажды в детсад пришли временные рабочие. Бригадир, высокий и строгий, казался опорой якорем в жизни. Сама Мария не любила его, но в нем видела надежность, которой жаждала. Она вышла за него замуж, уехала с ним в небольшой промышленный городок на Урале, из вещей забрала лишь старое пианино и ту люстру с хрустальными подвесками.
Сейчас, в дрожащей темноте вагона, Мария с внезапной горечью вспоминала, как быстро рухнули ожидания. В нем не оказалось настоящей силы только серая безразличная флегма ко всему, и к ней тоже. Свекровь и золовка приняли ее в штыки чужая, «городская штучка». Деликатность воспринималась ими за надменность, улыбка за издевку. Ее зарплата вызывала презрительный смех.
Рождение Сонечки семью не объединило, а только усилило отчуждение и обиды. В конце концов, отчаявшись, Мария с дочкой собрала нехитрые пожитки и ушла. Никто не остановил ее, ни упрека, ни слова ушла и ушла.
И сейчас, будто все это было вчера (а не три года назад), она ясно видела: Сонечка проснулась, тянет ручонки к отцу, а он смотрит на нее пустым, тяжелым взглядом. Бабушка с теткой пьют чай на кухне, не говоря ни слова. Мария прижала дочь к груди, а когда ушла, они даже не повернулись.
Мария зажмурилась, пытаясь сдержать слезы, и не замечать взгляда мужчины напротив. Человека, которого она знает: он всегда ровно в это время приходит к красивой улыбающейся женщине туда, где последние три года вынуждена работать Мария
Старая электричка со скрипом остановилась на конечной станции. Мария ласково, осторожно разбудила Сонечку:
Вставай, милая, приехали.
Павел Сергеевич был тронут неожиданной лаской в ее голосе.
Давайте я помогу вам с рюкзаком, предложил он, берясь за тяжёлый мешок у её ног. У вас непростой груз.
Это картошка от тети Зины, тихо молвила она, не поднимая глаз. На зиму дала.
Как-то само получилось, что Сонечку они взяли за руки с обеих сторон и пошли втроем по обледеневшему перрону.
Я утром здесь машину оставил, неловко сказал Павел Сергеевич. Могу вас подвезти. Куда вас отвезти?
На кладбище, отозвалась Мария почти шепотом.
Простите он замер в удивлении.
Дяденька, а мы там живём! Сонечка, встрепенувшись, заговорила: Это же вы тот дядя, который к тёте в белом платье приходит! Вы всегда цветы приносите и конфетки! А мама их потом домой берёт, чтобы цветы не замёрзли, а конфеты чтобы собаки не съели! Правда ведь, это вы?
Всё, Соня, тише, смотри под ноги, смутилась Мария, щеки её пунцовели от стыда.
«Вот почему её лицо мне было знакомо, мелькнуло у Павла Сергеевича. Я ведь вижу её каждый день. И родинка на месте! Просто не задумывался, почему молодая интеллигентная женщина работает на кладбище. Видел, как она метёт дорожки, складывает листву, расчищает снег А рядом девочка. Господи, они ведь знают мою Ирину, знают, зачем я прихожу Вот почему там всегда так чисто и аккуратно, как будто осенние листья и снег проходят мимо. А я-то думал, это Вера, даже благодарил её как-то. Она промолчала, взгляд отвела. Потом сказала: Перед самой смертью Ирина тебе говорила, что на меня можешь полагаться. Эти слова мне были неприятны я понял, какой смысл в них. Но я не хочу этого Ирина не может на меня сердиться»
Это вы все эти годы были вы Боже мой, а я и не знал, голос его дрогнул. Он прижал к себе растерянную Сонечку и осыпал её щёки поцелуями. Родные мои зашептал он дрожащим голосом, Господи, спасибо Как же я не понял раньше Какой же я слепой, прости
Не надо пожалуйста, не нужно прошептала испуганно Мария, легко дергая его за рукав. На нас же смотрят
Позже, в машине, где пахло бензином и старой кожей, Павел Сергеевич наконец осмелился спросить: как она оказалась в этом непростом месте.
От мужа ушла, спокойно ответила Мария, а возвращаться было некуда: у брата с семьёй в родительской квартире четверо детей, тесно. Не хотела ни судиться, ни делить. Брат пьёт, жене трудно А тут как раз сторожа на кладбище нужны были, вот и предоставили нам целый дворец. По началу страшно было, а потом привыкла.
Так вы живёте в той сторожке у центральных ворот? Я не раз думал, что оттуда доносятся звуки рояля
Не рояля, а обычного пианино! встрепенулась Сонечка, открыв глаза. У нас пианино! Мама на нём играет, и я уже умею! Правда, мама?
Правда, ласточка, спи уже, прошептала Мария, прижимая дочь к себе. Та засопела, уткнувшись в мамин свитер.
Когда они приехали, Павел Сергеевич бережно занёс спящую девочку в маленький домик, уложил в узкую кровать. В комнате было сыро и холодно. Он не спрашивал, просто стал топить печку. Потом пили чай из неразноцветных кружек, а после вдруг захотелось есть, и они поджарили на старой сковородке ту самую картошку.
Сегодня ведь Сочельник, Рождество по старому стилю, сказала Мария, глядя на огонь.
Я знаю. Наверное, это первый настоящий праздник за три года. Не думал, что ещё будет праздник. А теперь
Он замолчал, потом спросил почти шепотом:
Можно мне завтра прийти к вам?
Вы и так бываете здесь каждый день.
Я у Ирины. Пусть всегда так будет. Но можно я в этот дом, к вам, приду?
Мария долго молчала. И в эти нескончаемые секунды Павел Сергеевич вдруг ясно понял: сейчас вся его будущая жизнь в одном слове этой женщины. Будет ли свет, тепло, или вновь одиночество.
Можно, тихо сказала Мария.
Новый год праздновали уже вместе. Сонечка сама, подпрыгивая, украсила маленькую ёлочку мишурой и шариками. Все вместе они отнесли её к Ире. На фотографии женщина в белом платье с улыбкой смотрела на них, будто прощая. Ушедшие, наверное, всегда так добры к тем, кто осталсяВ тот вечер снег крупно валил за окном, кружась в фонарном свете так, будто время остановилось в молчаливом танце. Сонечка, сытая и счастливым усталым сном забывшаяся в своей кроватке, по-прежнему держала в ладошке расписную елочную игрушку подарок, который Павел Сергеевич незаметно положил в ее варежку. Мария погрела ему чай и присела рядом на скамейку у окна, глядя, как угасает на обочинах мира их маленький огонек.
Он осторожно взял ее за руку. В этот момент они оба, может быть впервые за долгие годы, чувствовали не пустоту, а простую человеческую радость пусть совсем хрупкую, пусть неясную, будто первая нота новой мелодии, но такую долгожданную.
За стеной едва слышно гудел ветер. Было удивительно тихо тишина, в которой можно услышать даже, как между двумя незнакомыми людьми проклевывается жизнь. Вокруг сторожки рассыпались огоньки свечей Мария всегда ставила их у могил и на дорожках, чтобы не заблудились души тех, кто уходит. Сегодня Павел Сергеевич зажег одну из этих свечей сам, прямо под окном их маленького дома.
Видите? Мария посмотрела на свечу и улыбнулась. Я однажды подумала: пока у меня есть огонёк, я не потеряюсь. А теперь, может, и нам с Соней домой скоро станет светло.
Павел Сергеевич кивнул, чувствуя, что сердце его, в который раз за долгую жизнь сломленное, обретает невидимые крылья. На мгновение показалось Ирина улыбается через стекло фотографии, благословляя их по-своему. Не разлука, а добрые руки вот что остаётся от любви.
Долго сидели они в темноте, слушая, как на старых клавишах пианино тихо трепещет зимняя, едва уловимая музыка надежды. Звуки всплывали из-под Марииных пальцев легко, спокойно, будто утомлённая боль наконец уступила место согревающему свету.
В ту ночь у кладбищенской сторожки родился новый дом тот, в котором всегда будет место для маленькой ёлки, пианино, и тех, кто умеет прощать. А за окном медленно был виден рассвет.