Доченька, ты должна уйти от него сегодня, слышишь, прямо сегодня раздался голос Людмилы Николаевны, густой и вязкий, будто мед, который тянется сквозь слезы навсю Москву, перекинутый по сверкающей линии телефонного провода в остывающую весеннюю ночь.
Ирина почти ничего не видела: за окном плыл багровый свет, в стеклах отражались чужие окна, в зрачках золотое обручальное кольцо, будто ржавый круг, символ замкнутого лабиринта. Мать что-то говорила, шумела, как чайник на старой даче.
Мам только и шепнула Ирина.
Что «мам»? вскипела Людмила Николаевна. Сколько можно терпеть? Сначала та рыжая из отдела расчетов, потом еще танцовщица из фитнеса теперь эта Марина Ты что, собираешься всю жизнь его бесконечные шуры-муры прощать? По тебе уже газеты московские скучают!
Ирина слушала и молчала, как будто она плохо помнила, кто она или как будто во сне совсем нет слов, только дым.
Я столько раз закрывала глаза едва слышно прошептала она.
Вот именно! вскрикнула мать, и голос стал металлическим, как звон на церкви. А он только пользуется этим, думает, раз простила однажды простит и трижды. Собирай свои вещи, твоя комната готова, я жду тебя, жду
Ирина услышала тишину трубку опустили. В комнате только желтый свет торшера и круг обручального кольца, в котором танцует пыль. Чемодан на кровати открытый, как пасть голодной волчицы. Свитер, джинсы, белье всё складывается само, будто не руками, а ветром.
Ты что собираешься делать?
Андрей вдруг возник в дверях в трениках с еле заметным пятном сметаны. Ирине даже не хотелось поднимать голову.
Ухожу, сказала она.
Куда?
К маме.
Он смешно дернул плечом, будто послушал песню про жаркую столицу:
Опять она тебе мозги промыла? лениво пробубнил он. Ну сколько можно верить этой истеричке?
Там на комоде свадебная фотография. Смех молодых, глаза еще не знающие будущего. Ирина провела пальцем по лицу, как будто стерла что-то ненужное. Фото легло обратно лицом вниз.
А сколько можно терпеть твои измены?
Ну что ты, Ира
Нет. Всё.
Она сжала сумку, шерстяную куртку, ключи от своей старенькой «Лады». Андрей повторил, будто гипнотизируя:
Всё равно вернешься. Через неделю придешь обратно. Кому ты нужна вообще?
Ирина не отвечала, звук его голоса вытягивался в тонкую линию вдоль набережной. Она экономила последние силы, чтобы пройти этот город насквозь.
Людмила Николаевна встретила ее на пороге, в пуховом платке с фигурками павлинов.
Замерзла, моя ласточка. Давай, иди ко мне
Объятия пахли духами «Красная Москва» и пирожками. Ирина уткнулась носом в мягкое плечо и позволила миру хоть немного стать безопасным.
Пойдем пить чай, с медом Я щавелевые пирожки испекла, твои самые любимые.
В квартире было уютно на телевизоре кружевная салфетка, на подоконнике драпаются листочки герани, корица пахла из кухни. Пристань после бури, которая длилась два года.
Спасибо, мам выдохнула Ирина. Спасибо, что ты есть
Развод длился вечность четыре месяца. Суд, бумаги, дележка, где на кону не только миксер (да кто вообще мечтает о миксере?), а прошлое, сжатое до пары барахолочных вещей. Ирина ставила подписи, будто разрешая себе забыть каждую из них.
Здесь и здесь, кивнула секретарь, стуча длинными ногтями по красно-пестрому документу.
Подпись скользнула, поставили штамп «Разведены». Всё официально, бесповоротно, и даже как-то нелепо.
На улице мокрый снег, пушистый и липкий, как в марте. Ирина брела, не раскрывая зонт. Внутри неё была пустота не боль, не страх, просто комната без мебели, в которую страшно возвращаться.
Полгода после развода растягивались в длинный серый шарф. Ела сквозь силу, подолгу смотрела в белый потолок. Любовь к Андрею жила в ней нелепая, как стеклянная рыбка с “ВДНХ”, ужасно колющаяся по ночам.
Людмила Николаевна не упрекала, только гладила по голове, по вечерам варила бульон.
Поспи ещё, доченька. Отдохни
Ирина слушалась, закрывала глаза, но видела только серый туман, как московское небо зимой.
Работа была единственным спасением, но и она казалась ненастоящей.
К лету туман отступил. Вдруг захотелось мороженое в вафельном стаканчике, сесть в сквере между тополями.
Куда ты собралась? спросила Людмила Николаевна, показавшись в прихожей.
В магазин, хлеб купить.
Какой хлеб? Хлеб же есть подозрительно смотрела мама. Просто прогуляться? А юбка почему короткая? Ты что, опять забыла, что у нас северная столица?
Ирина замерла с ключами в руке. Сколько ей лет сейчас пятнадцать или всё-таки двадцать восемь?
Мам, я всего лишь в парк схожу.
Когда вернешься?
Раздражение зачесалось в душе но Ирина сглотнула, улыбнулась.
Через час.
Точно через час? А то я волнуюсь!
Расспросы стали почти игрой: куда идешь, зачем, с кем, почему задержалась на восемь минут? Даже стоматолог в Медицинском центре требовал полного рапорта.
Какой зуб? Пломба или удаление? Когда на прием? Почему не позвонила после процедуры?
Ирина терпела, потому что «мама любит», «мама нервничает», «мама заботится».
Мам, а если бы я сняла квартиру?
Людмила Николаевна побледнела, как снег на кладбище.
Что? Ты здесь плохо себя чувствуешь?
Нет, просто
Ой, сердце ахнула мама, рухнула на стул, схватилась за платок. Давление скачет
Ирина бегала за тонометром. От студии осталась только реклама на сайте о недвижимости.
Вторая попытка студия на «Савеловской», залог внесла, чемодан собран. Мама лежала на диване, театрально закатив глаза, рука свернулась лодочкой.
Мама! Мам, что с тобой?
Сердце Сердце! Уходи тогда если тебе так дорога свобода. Я ведь справлюсь как-нибудь
Ирина упала на колени, схватила за руку. Рука холодная или показалось?
Я никуда не ухожу!
Глаз у мамы приоткрылся едва заметно. Вечером же звонит в агентство отказ от аренды.
Через месяц то же самое. Нашла комнату в коммуналке на «Бауманской».
Ой-ой, Людмила Николаевна согнулась пополам. Язва. Ирочка, срочно звони в скорую!
Мама, ты ужинала жареной картошкой. Какая язва?
Не веришь Слёзы текли по щекам. Ну и брось, оставайся. Никто не узнает, если что-то случится.
Сумку Ирина отложила. Мысль о притворстве мамы казалась преступлением, против русской души и собственной крови.
Дмитрий менеджер из отдела продаж, высокий, с русым чубом и молочными ямочками на щеках, появился будто из московского дождя.
Ирина, а театр любите? лукаво щурился.
Люблю наверное.
«Вишневый сад», суббота. Пойдёмте вместе?
Сердце стучало как старый «Жигуль». Вот она, настоящая жизнь, настоящая встреча может, и счастье.
Перед свиданием нужно было сказать матери.
Мам, я в субботу в театр, с коллегой, Дмитрий зовут.
Дмитрий интересно красивый?
Очень, впервые за год Ирина смеялась, рассказывала, делилась. Мама слушала жадно, перебирала подробности, но хитрый блеск в глазах Ирина старалась не замечать.
Суббота солнце, платье, губная помада цвета лесной клубники. Всё как в кино о другой Москве, где счастливые героини встречают свою судьбу.
Я в аптеку, потом к подруге, крикнула мама из прихожей.
Хорошо, мама.
Дверь хлопнула. Ирина заканчивала макияж но ключей нигде, ни в коридоре, ни на крючке.
Телефон «Абонент недоступен». Четырнадцать звонков, один за другим.
К спектаклю семь вечера, а в шесть Ирина металась по квартире, пинала дверь, затем опустилась на пол, обняла колени и слушала свое голое эхо.
Дмитрий ждал у театра, перечитывал сообщения, звонил, но всё глохло в глухоте московских стен. Ирина видела уведомления и выла, как собака. В животе перекатывалось отчаяние.
В десять приехала Людмила Николаевна, несла пакет с пирожками.
Ты чего на полу сидишь?
Ирина смотрела на мать долго, будто сквозь воду.
Ключи, выдавила.
Ключи?.. Ой, да забрала и твои по привычке! Старею
Случайно. Конечно.
Ирина поднялась. Колени дрожали, но в голове воцарилась впервые за полтора года кристальная ясность.
На следующий день, когда мама ушла на почту, собрала сумку ту самую, с которой приехала, документы и пошла по лестнице вниз, оставив связку ключей на полочке в коридоре.
Катя открыла дверь в пижаме с котятами.
Ир, что случилось? спросила она.
Можно у тебя остановиться на ночь?
Конечно.
Просто чай, просто плед. Ни расспросов, ни упреков. Телефон Ирины разрывался: «Где ты?», «Ты меня не бережешь», «Мне плохо».
Неделю она жила у Кати, потом сняла студию на окраине, где за окном пыхтели трубы и кричали чайки.
На восьмой день позвонила маме.
Доченька, вернись! Я не сплю, не ем, убиваюсь
Нет. Мне нужна дистанция, мам.
Как дистанция?
Я стану рядом только если ты перестанешь мной командовать, не будешь устраивать театры с болезнями. Я взрослая. Иначе иначе ты потеряешь меня.
Тишина в трубке стояла такая, будто вся Москва вымерла.
Подумай, мам. Я позвоню через месяц.
Изменится ли мама Ирина не знала. Зато она сама уже стала другой. А в театр с Дмитрием они всё же сходили пусть и не на «Вишневый сад», но счастье было совершенно не в этом.
