Чай, который всё никак не становился тёплым
Во сне чай у меня вечно оставался холодным, когда приходила она. Я пыталась налить кипяток в свою любимую кружку с Волком и Зайцем, пробиралась к окну сквозь вата дождя, но чай в этот момент вдруг наполнялся льдом, стыл прямо на глазах, а в прихожей уже раздавался бойкий наборного ритма звонок: два коротких, один длинный. Та-та-тааа. Никогда не ошибёшься, это Галина Ивановна её дух ворвался раньше тела.
Я не смотрела в глазок знала по стуку, по теням на стенах, по этому бесконечному “я пришла, готовься”. Будто радиотелеграф из русской зимней сказки.
Был четверг, обычный питерский октябрь город накрывалась старым серым тулупом, и над Литейным мостом висела грозная ватная пелена облаков. Виктор отправился на работу в восемь, исчезнув как утренний разговор во дворе, а я осталась одна. Решила, что сегодня целый день принадлежит мне: вымою тюль, проверю забытую посуду, наберу маме на мобильник где-нибудь ближе к вечеру.
Но на полуслове мысли та-та-тааа. В этом сне звонок похож на призрачную дудку ручника: сразу всё вокруг покрывается какими-то тенями.
Я аккуратно вытерла руки о бумажное рябое полотенце (оно всегда снилось мне каким-то непостижимо мягким), поправила кардиган, который во сне был почему-то на два размера больше, и пошла открывать дверь.
На пороге высилась Галина Ивановна, в длинном синем пальто с пуговками, похожими на красные ягоды калины, и с хозяйственной авоськой, наполненной чем-то неразличимым и тяжёлым, словно туда упал чужой сон. Осанка царственная, как у старой питерской дворянки. Она смотрела сквозь мою спину, будто рассматривала иллюзии в прихожей.
Привет, Лёля, сказала она, и это “Лёля” несло в себе нечто магическое, прям как заклинание: “Давай, начнём спектакль”.
В этом сне моё имя всегда искажалось, будто я вовсе не Елена, а кто-то забытый, размытый, туманно-детский. Я тихо втянула плечи и пропустила её.
Сумка опустилась на ковёр, пальто раскрывалось как смех ледяной птицы. Руки у неё были тяжёлые и прохладные, как наледь на городском ларьке. Не знаю, как я это чувствовала, но руки, накрывавшие время.
Чую гарью, заметила она, вскинула нос, словно борзая.
Лук пассеровала, отвечаю я, для борща.
Вытяжку нужно включать, зевает она.
Я включала.
Она уже двигается сквозь коридор, и вдруг я будто бы перестаю существовать, растворяюсь, осталась только её фигура-хозяйка, а я тень в родной квартире.
На кухне традиция: пальцем по подоконнику, потом этот драгоценный палец показывает на меня.
Пыльно, как будто выносит вердикт.
Я вчера вытирала.
Плохо вытирала.
У неё сумка авоська: банка солёных огурцов, купленных на базаре в Лужниках в августе, мешок муки, невиданные в реальности витамины, которые она с особым таинством выкладывает для Виктора мой муж, её сын.
Вите нужны витамины, бросает мимоходом, будто цитату из древнего завета.
Виктор в порядке, отвечаю я зачем-то осторожно.
Ты врач? роняет она ледяную каплю.
Вновь не отвечаю, ухожу к плите, мешаю борщ на говядине и укропе. Знаю прогноз насчёт борща будет неутешителен, магия сна повторяет последнюю мысль.
Лаврового много, сейчас она наклонится и скажет: Витя у меня лаврушки не любит, больше чем один перебор.
А мне он про это слово не говорил, ухожу в тень.
Он не скажет, деликатный, не как некоторые.
Ложку отложила с особой медлительностью, будто лесной зверь, который боится рухнуть на ледяную воду.
Галина Ивановна деликатная, а я, выходит, ошибка, нуждающаяся в починке: неубранный подоконник, слишком много лавра, дети, не то пальто.
Семь лет этот сон длится. Семь лет каждую неделю иногда чаще, иногда длиннее. Семь лет “пыльно”, “гарь”, “Витя не так”, “я бы…”, “в моё время”. Несмотря на обратную сторону слов, ничего не меняется.
Я пыталась объяснить Виктору, в старых снах губы мои лепечут: “Некомфортно, когда…” Он слушает, кивает, трогает меня по плечу: “Лёля, потерпи, она не со зла. Ну мать она, что поделаешь.”
“Потерпи” магия, проклятие.
Я научилась во сне убирать особенно тщательно, перед приходом прятать в холодильник всякие красивые баночки, часто не использованные, научилась механически кивать, когда обсуждается лавровый лист и пыль на подоконнике, одевать улыбку, как маску на зимний бал.
Но внутри у меня собирался снежный ком: замороженное сердце.
Она расхаживает по зальной комнате, лёгким щелчком проверяет, ровные ли полотенца, и возвращается, словно хозяйка на ревизии.
Я ставлю чайник, чашки. Она скользит взглядом по всем предметам: сахарница грязная.
Сахарница с синими гжельскими цветами, мамин подарок, и внутри реально осталась крошка ведь сон, всё преувеличено.
Я помою, говорю я.
Следить надо за порядком. Хозяйка начинается с этих мелочей.
Чай ей налила, поставила печенье: оно во сне всегда слишком покупное.
Покупное? Витя любил домашнее.
Не было времени печь.
Ты же дома.
Повторяет как заклинание. Я работаю дома занятия переводами, четыре-пять часов с ноутбуком. В снах это незаметно. “Сидишь себе чего не успеть”.
Я молчу, смотрю сквозь изморозь на окне там деревья без листьев, как руки, вытянутые к пустоте. Думаю: держатся. И я держусь. Зачем?
Дальше Галина Ивановна рассказывает про соседку с пятого этажа “дочь её замуж вышла удачно”, Виктору пора бы повышение, если бы он “правильно себя поставил”, а внучка её подруги уже в три года по слогам читает. Намёк понят: детей у нас нет.
Витя хочет детей, говорит Галина Ивановна, аккуратно ставит чашку в старом стиле.
Мы сами решим этот вопрос, отвечаю тихо.
Я не лезу… просто замечаю: настоящая семья когда есть дети.
Мы и есть семья.
Смотрит на меня через чашку, улыбка призрачная: “ты ещё неопытная, но я не скажу”.
Потом снова медленно встаёт, уходит смотреть на радиаторы отопления и количество полотенец на вешалке.
Я сижу в тишине. В груди тянет камнем, который не потеплел ни за семь лет, ни за двадцать снов.
Вечером приходит Виктор с тем же вечно тяжёлым плечом.
Я рассказываю, как было (не ссору, просто повесть без гнева). Он ест борщ и почти улыбается.
Лёля, ты её знаешь.
Потому и говорю.
Она не со зла, просто привыкла всё держать под контролем…
Она про детей опять…
Вздыхает тяжело.
Поговорю с ней…
Ты всегда говоришь, ничего не меняется.
Не обостряй, милая. Мать одна, одиноко ей…
“Потерпи” слово-оберег.
Я мою посуду, он уходит. В тёмных стеклах моё отражение женщина лет тридцати, с потухшими глазами, мокрыми руками. Иногда в снах я её даже не узнаю.
Набираю маму поздно, в снежном сне звон начинается сразу, будто она ждала.
Чего так поздно, Лёля?
Поговорить хотелось…
Она рассказывает про чёрного кота во дворе, про то, как чеснок на даче выкопали, про двоюродную сестру, которая развелась и теперь “снова дышит”. Голос её, как электрический свет в окне морозной ночью.
Про Галину Ивановну не рассказываю мама далеко, у неё свой огород, свои проблемы.
Всё хорошо у тебя? Голос не такой…
Устала, мама.
Спи, доченька.
Я ложусь, долго не сплю. Виктор уже дышит размеренно.
Я мечтаю: а если я вот так вечность буду лежать и считать потрескавшуюся побелку, терпеть четверги до самого мороза жизни? И никто не встанет рядом, не скажет: стоп, хватит?
Никто.
Я одна.
***
Вдруг ноябрьский вторник сон резко меняет картинку.
Мама звонит и говорит: еду к тебе! На утреннем автобусе, к обеду буду. Я суечусь, как ребёнок: готовлю пирог с яблоками, выкладываю скатерть в горох.
Виктор знает, что мама приедет. Пишу ему: “Будь дома к семи.”
Мама приезжает с сумкой полной сладких снов: варенье из вишни, носки шерстяные, семечки. Входит и говорит: “Чисто у тебя, хорошо.” Без “но”, без допроса. От этих простых слов во сне начинает оттаивать внутренний лёд.
Мы сидим на кухне за окном ноябрь шумит лучший свой снегопад, мы смеёмся над автобусной попутчицей. Сон становится ярче и легче.
И вдруг… та-та-тааа.
Мама смотрит на меня, вопросительный взгляд. Я чувствую, как всё во мне снова превращается в лёд. “Свекровь”, говорю и ухожу открывать.
Галина Ивановна в том же пальто, смотрит сквозь меня видит маму.
Анна Михайловна.
Приехала.
Проходит на кухню, взглядом измеряет пирог, крошки, варенье в банке всё не так.
Пировали, усмехается тонко.
Чаю попьём.
Подходит к кастрюле борщ недоваренный ночью. Говорит: “Свеклу не в конце кладёшь?”
Знаю, отвечаю.
Не знаешь…
Мама слушает. Её взгляд становится острым, непроницаемым.
Галина Ивановна, вдруг говорит мама, и во сне вся кухня замирает. А как давно вы варите борщ в чужой кастрюле?
Тишина. Сон наваливается ватой.
Я не понимаю вашего вопроса, отвечает Галина Ивановна.
Всё вы понимаете, говорит мама спокойно, и в этом сне наконец-то кто-то взял меня за руку. Я здесь час сижу. Слушаю. Как только вошли сразу учить, исправлять, как жить. Это дом Лёли и Виктора. Не ваш.
Я мать Виктора, имею право…
На что? Чтобы Лёля в своём доме чувствовала себя виноватой? Разве это право?
Я стою и не двигаюсь. Сон рассыпается ледяными брызгами, камень внутри крошится.
Я защищаю дочь. Потому что больше некому, говорит мама.
Виктора нет, и даже когда есть, всегда “потерпи”.
В этот сне Галина Ивановна что-то теряет. Садится. Говорит тихо: “Налей мне чаю, Лёля.”
Я наливаю, дрожащими руками. Мы сидим втроём среди пряного запаха пирога.
Ночь опускается тихо, как медленный снег. Виктор возвращается, даже его шаги звучат по-новому.
Он смотрит сразу всё чувствует: Что-то произошло?
Мама уходит спать. Виктор зовёт меня поговорить.
Я стою у окна, он рядом на диване. Сквозь сон он впервые слушает.
Мама так не может, говорит он.
А я? спрашиваю. Я должна всю жизнь…
Он смотрит и впервые по-настоящему видит меня.
Прости Я не знал.
Ты не хотел знать…
Ты права.
Я не верю, но слышу эти слова, и внутри будто бы ледяная корка начинает сползать с сердца.
Вечер проходит тихо. Мама уходит рано, автобус уносит её на холодное утро. На остановке я говорю:
Мама, даже не думала, что ты так сможешь…
Лёля, если дочку мою обижают я не молчу, улыбается она.
Вскоре Виктор идёт к матери. Возвращается молчаливый, тяжёлый:
Она обижена. Но слушала.
Через недели две Галина Ивановна снова у нас. Не четверг, а суббота. Позвонила, предупредила (!): “Можно?”
Приходит с банкой грибов, пирогом с яблоками.
Витя любит такие, говорит, протягивая.
Мы сидим. Она осматривает всё так же придирчиво привычка, но молчит. Нет ни одного “грязно”, ни “много”, ни “ты же дома”.
Мы говорим про переводы, она спрашивает: “И что, платят за это хорошо?” не в упрёк, а просто по-человечески.
Виктор тихий, спокойный. Иногда его ладонь ложится на мою.
Когда свекровь выходит, долго одевается. Останавливается:
Лёля Ты хорошо ведёшь хозяйство В целом.
В целом! Для неё это как признание. Я говорю “Спасибо”.
Дверь захлопывается. Мы остаёмся вдвоём.
Как? спрашивает Виктор.
Нормально, отвечаю.
И это правда. Впервые за много лет.
Всё остальное пусть останется тут, в конце этого странного сна. Иногда достаточно, что тебя в конце концов услышали. Иногда слово “нормально” лучше любого тепла.
Я снова ставлю чайник. Жду, не попробует ли чай наконец-то быть горячим.
За окном русский ноябрь серый, жгучий но дома, среди всего этого снежного абсурда, мне бывает по-настоящему тепло.