А подари мне ребёночка…
Народ скапливался около кассы наконец окошко распахнулось, началась битва за билеты. Очередь, до этого строго понятная, мгновенно рассыпалась; все завертелись, споря, кто за кем стоял.
Владимир стоял спокойно. Он не любил суеты, поэтому без истерик завернул хвост и занял очередь заново. Поезд ему был только через час времени вагон. Как раз подошёл он ко второй очереди, когда кто-то сбоку как даст локтем и выдавил его из строя.
Это оказалась молодая женщина в платке, который явно задумывался как украшение, но к этому моменту соскользнул на плечи. Волосы наполовину рассыпались из стянувшего их пучка, за плечом болтались авоськи с узлами, словно у бабы Яги на выезде. Она, не стесняясь, шла в лоб, раздвигая всех локтями как ледокол.
Очередь ахнула кто-то бурчаще, кто-то возмущённо.
Одна до Харькова, пожалуйста! гаркнула она, просовывая крепкую руку в окно кассы.
Билет победно проплыл над головами победа за ней.
Ну и коза, заклокотал кто-то в хвосте.
О, у нас поезд раньше, но мы же стоим! Молодые самые наглые!
Да, распустились… Прёт как танк!
А она, словно ничего не слыша, проверила билет у табло, соглашаясь с судьбой, и пошла в зал ожидания. Владимир, выдыхающе-флегматично, получил свой билет тоже. Но женщину больше не увидел.
Возвращался он из села навещал родителей. Давненько не бывал, так что взгляд со стороны получался особенно грустный: ничего, в общем-то, не меняется. Всё те же очереди, суета: “Вперёд на абордаж за билетами!”
В последние годы он жил в Одессе, там и работал ветврачом на большой птицефабрике. Как говорится, курей считали должность уважаемая, хлопот хватает вот и не выбирался надолго.
Мама миниатюрная, вся скрюченная и постаревшая встретила его у порога слезами:
Приехал сынок, ой приехал…
Дома Владимиру было хорошо. Прямо… хорошо-хорошо!
Мать сновала между печкой и столом, как “трамвай на кольце”; болтала без умолку про сон в руку, про синицу на окне, про приметы разные.
Кушай, сынок, кушай, ты же истощал весь, как булык!
Вечером вернулся отец, усталый, но довольный посадили к столу, отмечая встречу. Поговорили уже по-взрослому: село, украинская политика, жизнь вообще и причём тут вообще.
И конечно, не обошлось без укола: у соседей уж и дети бегают, у друзей внуки на перемене дерутся, а у тебя кто? Эх, Володя, Володя…
Владимир смеялся и отпихивался шутками, но было как-то неловко родители-то переживают. А ведь ему и впрямь было бы не худо приехать с женой и малышней. Возраст поджимает сорок не за горами.
Вспоминал Лилю, с которой три года прожил, а потом разошлись ссор много, счастья мало. И не мог он её вообразить на этой родной, милой кухне среди запаха пирогов куда ей, громкой и важной, в этот сельский уют.
Представил, как мама смиренно уходит за печку, а отец закуривает у забора.
Нет, хорошо, что разошлись. Те годы были буря с грозой. Жалко времени
Теперь он снова один. Родители о любовных похождениях не знали думали, холостяк по жизни.
Женюсь, мам, честно, вот только прицелюсь и сразу, уверял он.
Да забздел уже с этим, сыночек. Парней у нас дефицит, а ты где? В Одессе девчат не хватает? мрачнел батя.
Видно родители на эту тему готовы Общенациональный круглый стол устраивать.
На платформе Владимир встретил ту самую “ледокол-женщину”. Та с трудом одёргивала цветастое, местами короткое, платье, на ногах стоптанные туфли, под рукой авоськи с секретными запасами неприкосновенного пайка. Платок болтается погода, между прочим, хорошая.
В этот момент собака, шестью поколениями служащая при вокзале, бодро понеслась к её авоськам. Владимир решил: сейчас погонит, цедра локтевого сока в даме явно достаточно. Ага, щас! Она спокойно достала из запасов пряник, сунула собаке в пасть та мигом оттащила лакомство в кусты под табличку “Не мусорить!”
Если бы не определённая неухоженность, не та непосредственная тяжесть, с какой пробивалась к кассе, женщина была б неплоха на вид. Но окружающие, похоже, волнуют её чуть меньше, чем повышение цен на подсолнечное масло.
Вагон подкатился, заскрипел тормозами. Она вскинула авоськи, засуетилась. Владимир напросился помочь, за компанию попал с ней в один вагон в одно купе.
Оказались они соседями в купе лежала уже пожилая тётушка на нижней полке; их места оба верхние.
Владимир, особо не заговаривая, влез на свою “вышку” и довольно быстро отрубился. Проснулся от грохота колёс вечер уже подкрался, дамы внизу делили тайны за столом с пищей.
Поезд полз через леса и поля, за окном темнота в купе женщины делились душевным так, что Владимир, не на шутку прикинувшись спящим, вдруг услышал:
А мне сватали вдовца, с детишками, а мне бы своего. Ребёночка хочу родить, хлопчика или девоньку. Зачем тот мужик? Родишь и живи!
Тёплый гул поездной ночи, разговор у окна глушится.
Народить, говорите, просто? отвечает старушка.
А то! Только мне бы честно чтоб совесть чиста. Обманом не хочу. Женатых гнать поганой метлой.
Свою бабушку досматриваю, одна я. Без меня кто? В больницу её пристроила, врачей гоняла как татаро-монгольское иго: суетятся теперь.
А у нас и дом добрый, и школа рядом. Одна осталась загвоздка ребёнок на двоих нужен! Хоть бы кто объяснил, зачем так…
Вскоре “ледокол-Катя” заторопилась пора, выходит. Поезд дёрнул на станции, Владимир понял: самое время размяться и за чаем прогуляться.
Капустой угоститесь, сама квасила, предлагает соседка.
Спасибо, мне бы чаю…
Ну зря, дело хозяйское. Худой прямо, как жердина! комментирует, повторяя слова его мамы.
Не от голода так построен, улыбается он.
Зашёл разговор, потянулись угощения. Владимир, чтобы не обидеть, полез за мамиными пирожками.
Моё угощение бабкин рецепт, похвалилась Катя, попробовав кусок. У тебя своё, у меня своё. Вот на пирогах и растолстела! Ну ничего душа зато не в обиде.
Прошлись о делах житейских. Она оказалась из-под Полтавы, он родом из-под Сторожевого.
Пора было признаться и она, и он оба в пищевой промышленности: она-то на молочной фабрике, он ветврач при курятнике.
С Вами скучать не пришлось бы, отметила Катя. У нас такие до первого подкатывания, а Вы, видно, из других.
Усмехнулись оба разговор потёк по душам. Катя рассказала, что рано овдовела муж погиб в армии, ребёнок не выжил… С тех пор одна.
Да не о том печалься, поддержал её Владимир. Всё случится.
Катя пожала плечами, отчаянно пытаясь видеть в жизни свет.
А вот, Володя, подари ты мне ребёночка, взмолилась ночью.
Вы смеётесь?
Нет. Всё равно не увидимся больше. Мне бы хлопчика, а то так и останусь ни с чем. Никому не скажу просто родить для себя Всё равно ведь…
Он выслушал и был ближе к шоку, чем к согласию.
Кать, давай лучше чайку, смягчил угол. Странно всё это Слишком серьёзно для такой ночи.
Катя ещё попыталась привлечь его внимание, аккуратно делая себя более женственной, но он мягко, по-дружески остудил порыв не его стиль прыгать в первый попавшийся роман по просьбе “подари ребёнка”.
Вскоре их купе наполнилось третьим героем. Сосед Серёга, балагур, с усами и рассказом анекдотов мигом раскинул атмосферу. Катя смеялась, Серёга разливался словесами и “глазкам” недвусмысленно. Владимиру стало ясно: вот он, герой этой ночи легки на подъём, никаких тормозов. Может, Катя к нему и потянется.
Владимир решил переместиться в пустое купе дал отмашку паре: дескать, я спать хочу, вы развлекайтесь.
Потом слышит Катя возвращается, а за ней Серёга: весь в порыве, мужик на максималках пресс черноморской нерпы, взгляд с прищуром. Катя дрожащим голосом просит не приставать ревёт от горя и обиды, Серёга фыркает, уходит. Катя всхлипывает, вцепившись в стакан с чаем.
Владимир молча рядом. Всё понятно без слов.
Видать, не для меня счастье с ребёнком. Слабонервная я, всхлипывает Катя.
Он её успокаивает как родную сестру. Объясняет лучше без такого опыта, ребёнок плод любви, а не сделка.
Всё у тебя будет, Катя, не спеши. Ты молодая и красивая. Найдёшь свою половинку.
Утром они вместе выходят на платформу. Он помогает ей взвалить авоськи на плечо, она грустно улыбается:
Ну, держись, Владимир Фёдорович.
И тебе удачи, Екатерина Егоровна!
Они поздравили друг друга с будущим счастьем, раздвоились по жизням на этом рассвете. Поезд уходит, дождь по стеклу тяжёлый, как мысли о смысле жизни.
Володя допёр за сигареты, хотя давно не курил. А когда поехал домой написал короткое письмо Кате, туда, в её Ясенево. А Катя вскоре ответила: обычная серая рутина, похоронила бабушку, а ещё так ждёт перемен…
И весной, когда он приехал снова к родителям в Сторожевое, не один вышел из вагона, а с Катей: похудевшей, красивой, с волосами как русалка.
Святые мои! ахнула мама, увидев Катю. Вот радость-то…
Катя и мама носились по кухне, спорили, кто лучше печёт пироги, а отец только улыбался.
Катя осталась теперь в этой избе ей было место.
Кушай, сынок! Исправим твой вид нагуляем щёки, кидала ему кусок пирога Катя.
И правда: всё только начиналось.