Мать я заберу
А по этим телефонам можно на междугородний позвонить?
Звони, только долго не болтай. Вот этот синий междугородний.
Я подменял сменщика на коммутаторе: тому вдруг пришлось отлучиться то ли у сына контрольная по алгебре, то ли теща приболела. Я смотрел на этот синий аппарат уже полчаса и всё не решался что, будто провода из этого телефона ведут не куда-то на юг, а прямо в прошлое, в моё детство.
В нашем поселке, понятно, были телефоны, была почта, даже телеграф. Однако вволю поговорить по междугороднему приходилось редко: всё по расписанию, всё по протоколу, всё на чужих глазах. А в этот раз вахта ночная, кабинет пустой, никого не отвлекаю.
Вот уже десятый год живу я в Сургуте. Уехал тогда из Калуги, когда поругался с братом с Игорем. До крови дошло, в драку. Сестра Марина она младше на пять лет тогда только школу заканчивала. Старшая Олеся переметнулась на сторону Игоря.
Если бы я мог признаться честно себе я всегда держал обиду. Мать меня выручала, деньги мне и Олесе из своей пенсии занимала, на работе о мне хлопотала. Я думал: вот до тридцати пяти всё никак не везёт, а потом обязательно дело пойдет в гору, и тогда я всем покажу. Только дело это потом оказалось слишком долгим.
Когда у нас в очередной раз с Игорем дошло до ругани, я собрал сумку и уехал. Сперва в Екатеринбург, потом на север, в Новый Уренгой, наконец здесь остался. Работать было на что: два курса политехнического института помогли. Матери сначала писал. Потом, когда стало стыдно делиться неудачами обиделся и на неё.
Жил последние семь лет я с женщиной Анастасией. В одной комнате барака. Зарабатывал, но своего угла так и не купил. Даже здесь цены кусаются. Настя намекала возьми ипотеку, купи вторую комнату, будем на своей территории. Я упрямился: не был уверен, останемся ли вместе.
У Насти сын в армии, сама она приехала сюда на заработки, как и я. В последнее время у нас всё больше разговоров о том, что я, мол, не умею брать на себя ответственность.
Ты, Сева, инфантильный, говорила мне Настя. Тебе сорок пять, а ты ни за кого жизни прожить не можешь.
А зачем? Я ж никого не просил.
Потому и не можешь: ты всегда убегаешь. Боишься ответственности даже за мать.
Да кого мне бояться? Я взрослый.
Но понимал права она. Я и семьи своей не завёл, детей не хотел, в бытовых делах пассивен, по течению плыву…
Сейчас я вертел стакан горячего чая в руках и вдруг резко потянулся к синему телефону. Всё, пора звонить. Номер калужский я помнил хорошо, по памяти набрал. Долго гудки, наконец голос мужской, строгий, чужой.
Здравствуйте, шепчу. А… мне бы Терентьеву Зинаиду Семёновну…
Её здесь нет. Давно уже уехала.
А кто говорит?
А вы кто?
Я… сын. Сева, сын её.
На том конце замолкли, потом голос женский, молодой.
Алло? Кто это?
Лён… Марина? Это ты?
Да. А… Сева?
Ну здорова, сестрёнка. Узнал по голосу взрослая совсем стала. Муж это твой был, что ли?
Да, муж. Славик. У меня сын, представляешь.
С ума сойти. А мать где?
В пансионате. В Красных Полянах, под Калугой.
Всё внутри перевернулось. Жива ли, думаю? Или я к опоздавшему звоню?
Мать где? Ты скажи она здорова?
Болеет. После инсульта.
Вы её сдали в дом престарелых?..
Марина вздохнула. В трубке ненадолго повисла тишина.
Здесь ребёнок плачет, Сева, не могу говорить. Позвони позже. Пообещай.
Гудки. Я положил трубку. Потом, сжимая чайник, ещё раз набрал было занято.
Часа через два звоню снова.
В пансионате мать, в Красных Полянах. Мы навещаем её.
Так и живёт одна там? Вы что, зря не взяли к себе?
Не стала бы, Сева. У меня работа, у Олеси внуки. Маме уход нужен. Мы купили ей всё сиделку, питание, врачи…
Я злился сильней. Всю жизнь обвиняли меня братья и сёстры, что мать только обо мне волнуется, а по сути… вся забота в их разговорах и осталась.
В кабинете было людно женщины чай пили, стараюсь не раскрываться. Набираю телефон Олеси на работу.
Олеся, привет! Это Сева.
Вот это да! Слава богу, ты нашёлся. За десять лет письма ни разу не написал. Мать же с ума сошла.
А вы её… Почему в пансионат? Что ж не забрали домой? Ты или Игорь?
Сева, хватит учить. Ты сам хочешь её забрать? Давай. Справишься забирай. Только задумайся, сможешь ли. Она лежачая… уход нужен серьёзный, аппарат, лекарства. Деньги есть?
Я нахмурился, но твёрдо сказал себе: Всё, берусь. Покажу, что не хуже других. Куплю комнату и заберу.
Вечером пришёл к Насте.
Давай, Настя, звони по продаже комнаты. Берём. Решил: мать из пансионата к себе заберу.
Ты уверен?
Да! Мне за это стыдно. Сам-то ты не против?
Я не против. Только это твоя ответственность, и помогать по уходу не буду. Ты взрослый человек, решай сам.
Три месяца я занимался покупкой комнаты, оформлял кредит. Наконец, квартира была моя, Настя гордилась, что я стал хозяином. Про мать не спрашивала.
Получив отпуск, поехал на поезде и автобусе в Калугу, волнуясь до дрожи. Всё по-живому: родной город, вот он, Кирова, вот, сольный дом а мне страшно.
Пансионат выглядел прилично красный кирпич, свежая побелка, калитка. Меня встретили, проводили в холл, велели переобуться в тапки.
Я готовился: представлял сейчас выйдет мама, бросится ко мне, обнимет…
Но когда медсестра завела меня в палату, я увидел женщину маленькую, совсем седую, в сером халате, спиной ко мне. Мама.
Я присел рядом.
Мама.
Она посмотрела на меня, её взгляд будто скользил мимо, в окно. На столе лекарства, стакан воды.
Я уже ела, сынок. Всё хорошо, безразлично пробормотала она.
Я Сева. Вернулся, взял её за руку.
Мама кивнула и опять посмотрела в окно.
Я стал рассказывать: про Сургут, про Настю, про дом, пустую комнату. Рассказывал и всё сильней чувствовал потерянное не вернёшь. Не узнаёт она меня. Изредка улыбается, как ребёнок, кивает в своё пространство.
Я решился:
Мама, я тебя заберу. Не хочешь здесь жить, поедем к нам.
Конечно, ответила она. Там окошки открывают в двенадцать, гуляем в коридоре.
Я убрал продукты на полку, медсестра объяснила: уход специальный, питание через зонд, без согласия опекунов перевести не получится. Требуется помощь семьи, разрешение врачей.
Вышел из палаты обессиленный. На душе пустота. На улице морось, трава серая, Калуга кажется чужой. Что я сделал за эти годы? Кого обогрел?
Пошёл к гостинице тяжёлым шагом: понял обвинять сестру и брата было нечестно. Они правы не потянешь в одиночку ни дом, ни мать, если всю жизнь только бежал.
Но… в этот вечер я решил: выговорю всё как есть. Семьи мне не хватает. Без поддержки никуда.
Через два дня мы с Мариной и Олесей поехали в пансионат все вместе. Мама сидела в одеяле на коляске, сестра гладила её по руке, я стоял сзади, держал за плечи. Саша был, внуки ребята смеются, гоняют мяч. Мама улыбается и хоть старенькая, но смотрит внимательно.
Когда уходили во двор, она подняла руку и помахала нам. Я знал она узнала нас не умом, но сердцем.
Дома вечером за чаем мы говорили с братом и сёстрами спокойно. Не сравнивали, кто кому больше должен. Я рассказал о Насте без стеснения. О том, что боюсь ответственности, что устал бегать по миру. Сёстры обняли меня, Игорь сказал:
Прав ты, Сева, души не хватает. Не техника, не деньги родного тепла.
В ту ночь в доме сестры я заснул, как в детстве, под стуком старых часов. Вспомнил: самых простых вещей и любви мне всегда не хватало.
Вот такую истину понял я в эту поездку. Не от места счастье, не от денег, а только от тепла родных. От своей готовности меняться и брать ответственность.