Ты не обидел, Ваня. Ты предал. Это совсем другое, Лидия Борисовна произнесла эти слова с особой тяжестью, не отрывая взгляда от потёртого стола на кухне.
Телефон громко зазвонил ровно в 7:30 утра, когда Лидия Борисовна уже стояла у плиты, помешивая вязкую молочную манную кашу. Она взглянула на экран звонит дочь, Ксения. Сердце тревожно ёкнуло: Ксюша никогда не звонила в такую рань без серьёзной причины.
Мам, ты дома?
Дома, конечно. Завтрак готовлю. Что случилось?
Тишина ненадолго растянулась между ними, будто потянулась вязкая весенняя грязь под окнами их хрущёвки в Харькове.
Мам, папа у тебя?
Нет. Вчера вечером ещё ушёл: сказал, что к Володе на гаражи идёт. Долго не будет.
Снова тягучая пауза, кончики ложки дрожат в руке Лидии Борисовны.
Мам, он не у Володи. Он мне позвонил час назад. Сказал, что не вернётся. Что у него, ну что он уже давно живёт по-другому. Я не знаю, как тебе это сказать
Лидия Борисовна медленно отложила ложку в блюдце, чтобы не оставить грязный след на аккуратной скатерти. Так она делала всегда, машинально.
Как не вернётся?
Мам, он сказал у него женщина другая, уже два года. Он хочет развестись.
Каша на плите зашипела, мелкие пузырьки поднимались на поверхности. Лидия Борисовна смотрела на них, сообразив только через секунду, что пора выключать газ. Выключила, взяла в руку телефон.
Ксения, ты точно всё правильно поняла?
Мам.
Что мам? Может, он ну знаешь, бывает, в горячах что-то скажет, потом передумает. Ты ведь отца знаешь всегда вспыльчивый.
Он был спокоен. Очень. Он сказал, что давно снял квартиру на улице Космической, ты знаешь этот район. Живёт там с ноября.
Лидия Борисовна молча подошла к окну за ним весна в Харькове, серый рыхлый снег, блёклое небо, на асфальте лужи, пахнет влажной землёй. У хлебного магазина стояла молодая женщина с коляской. Лидия Борисовна подумала вдруг, что Иван всегда любил раннюю весну, говорил: самое время для перемен и чистого дыхания.
Мам, ты слышишь?
Слышу, Ксюшенька.
Я вечером к тебе приеду, ладно?
Не надо. У тебя сегодня работа.
Работа подождёт.
Я сказала, не надо. Я держусь. Всё нормально.
Это была ложь, и Лидия Борисовна знала это, но произнесла твёрдо, что сама почти поверила.
Потом она подолгу смотрела в окно, стояла в пустоте, потом пошла туда, где ещё витал запах ночи в спальню. Подушка на Ивановой стороне смята, одеяло закручено, следы спешки. Она взяла подушку, подержала и аккуратно положила обратно.
Тридцать семь лет. Вместе. Тридцать семь.
В «Укрстройинжиниринге» Лидия была главбухом почти два десятка лет, и знала твёрдое правило: если не знаешь, что делать, делай то, что очевидно. Составь список, отмечай важное, расставляй приоритеты. Сейчас бы она, наверное, тоже написала бы план если бы в голове не было так пусто.
Кошка Дуся появилась в кухне и тронулась о ноги. Дуся была лохматая и рыжая, муж ей принёс котёнком пять лет назад: «В доме должна жить кошка для тепла». Дуся росла, умудрённо вздыхая и дремала исключительно на его стороне дивана.
Ну что, Дусенька, вот такие дела.
Кошка принялась есть. Лидия Борисовна смотрела, вспоминая: что означал этот подарок сейчас?
Ксения вечером приехала без предупреждения. Постучала, звонок глухо раздался в прихожей. Лидия Борисовна открыла, увидела дочь глаза мужа и её скулы. Сейчас всё это было особенно больно.
Я же просила, не надо.
Мам. Пусти.
Сидели на кухне, выпивали чай с крыжовниковым вареньем, сваренным Лидией Борисовной ещё летом.
Мам, как ты вообще держишься?
Держусь. И ем. Не падаю. Всё под контролем.
Я серьёзно.
Я тоже. Чего ты хочешь? Чтобы я сейчас тут разрыдалась? Не дождёшься. Пока не время.
Он, может, захочет поговорить.
Пусть звонит.
Ты не хочешь знать кто она?
Хочу. Но попозже. Сейчас не вынесу. Я не готова делать вид, что мне всё равно.
Мам, он сволочь.
Ксюша.
Ну а как иначе? Тридцать семь лет, и вот так дочери в телефон.
Он не умел иначе. Ты же знаешь его неприятное в глаза никогда не говорил, всегда стыдливо обходил.
Мам, ты его защищаешь.
Я не защищаю. Я объясняю. Это не одно и то же.
После ухода дочери Лидия Борисовна мыла посуду, гладила Дусю, убирала муторно с кухни, пока не почувствовала да, теперь можно и спать ложиться.
Она лежала под пледом и слушала, как за стеной у тёти Гали стрекочет телевизор. Ту женщина тоже потеряла мужа восемь лет назад и с тех пор не выключала телевизор, чтобы вечером не было так глушато. И теперь Лидия поняла её по-новому.
Через два дня позвонил Иван. Прямо когда Лидия перебирала рабочие бумаги до мая она ещё числилась в штате, дорабатывала отчёты на дому.
Лидия.
Слушаю.
Как ты?
Иван, ты сейчас звонишь спросить «как ты», или хочешь сказать что-то определённое?
Долгая пауза.
Я хотел объясниться.
Давай.
Мы давно живём как-то каждая по своей колее. Нам нечего было говорить друг другу. Я тебя не виню, себя не виню Так вышло.
Лидия смотрела на ровные стопки актов сверки, на аккуратно разложенные бумаги с закладками.
Как её зовут?
Лидия, ну
Я спрашиваю: как?
Анна. Анна Сергеевна. Она вдова, ей сорок три, две дочки.
Понятно.
Лида, я не хотел тебя обидеть.
Ты не обидел. Ты предал. Это другое.
Она удивилась, слыша собственный спокойный голос.
Лида, я
Нет, Иван. Не понимаешь. Ты документы решай с юристом. Скандалов не будет. Квартира по бумагам моя. Пенсия будет, проживу. Хватит.
Лида
Всё, Иван. Я занята.
Отключила телефон, поставила его рядом с чашкой. Аккуратно наливала кипяток, руки не дрожали. Это удивляло её саму.
Через неделю, выйдя купить свежий хлеб, наткнулась возле подъезда на Галину Ивановну старше Лидии на три года, крупная, окрашенная морковно, громкая, но в глазах опыт человека, уже пережившего потери.
Лида! Ты чего бледная болеешь?
Не болею, Галочка. Просто так.
Заходи, у меня пирог с капустой ещё вчера испечён, и во взгляде особая забота.
Неудобно
Лида, перестань.
Кухня Галины Ивановны вся в цветных тряпочках, фотографии в рамках, на подоконнике целая оранжерея, и здесь было уютно в суматохе предметов.
Иван ушёл, выдохнула Лидия Борисовна, сама не веря, что сказала это вслух.
Галина Ивановна только подлила чаю:
Давненько?
С ноября, оказывается.
А ты?
Я не подозревала. Всё гаражи, командировки, деловые встречи. Верила.
Так бывает.
А вы как когда остались одна?
Первый месяц плакала, второй злилась, третий уже привыкаешь.
Мне пока не плачется.
Значит, не дошло до конца. Дойдёт.
Страшно, что дойдёт.
Пятьдесят восемь тебе?
Пятьдесят восемь.
Я в пятьдесят девять осталась одна и решила конец. А он не пришёл, конец. Просто по-другому всё стало.
Лидия ела пирог, хорошо вышел, с корочкой.
А что вы делаете, когда особенно невыносимо?
Иду на рынок. Там жизнь, шум. Смотришь на чужие лица, отпускает.
А я всегда по списку, быстро, и домой.
Может, пора попробовать что другое.
Слова простые, но почему-то она их запомнила.
В апреле она официально ушла на пенсию, а развод назначили на первую неделю мая. Юрист, подруга Ксении, уверяла: всё будет спокойно, квартира оформлена на Лидию ещё при приватизации, делить нечего, Иван без претензий.
Он к новой жизни торопится, сказала Ксения.
Ксюша, не стоит так говорить.
Мама, ты опять его оправдываешь.
Просто не хочу злиться на то, что не изменить.
Ты злишься?
Наверное. Всё внутри перемешалось.
Труднее стало из-за пустоты: не кончились деньги аккуратно рассчитывала, пенсия была в пределах 8300 гривен. Продуктов хватало. Но распорядка не было: всю жизнь подъём в семь, в девять быть на работе, а тут никуда не нужно. Без плана было как на зыбком полу.
Она пыталась сделать себе расписание завтрак, прогулка, чтение, уборка. Не выполнялось. Брала книгу через десять минут ловила себя на том, что смотрит в окно и думает, где Иван был в эти вечера, когда говорил о совещаниях.
Ксения однажды позвонила:
Мам, тебе бы куда-нибудь записаться.
Куда?
Ну, типа на йогу. Или волонтёром в библиотеку.
Думаю, подумаю.
Тогда она случайно наткнулась в старом шкафу на коробку с фотографиями: вот молодой Иван, смеётся, вот они вместе на турбазе под Полтавой, вот маленькая Ксюша у него на коленях с пломбиром. Долго листала, потом спрятала коробку наверх.
Догнала злость случайно разбила блюдце, сервиз тот самый хрупкий. Скребла осколки, остановилась на полу, задыхалась и думала: нет, не плачу, просто дышу часто.
В мае развод быстро, формально. Иван был в её подаренном когда-то синем пиджаке. Почти не разговаривали, только у дверей он сказал:
Лида, я не хотел
Я знаю.
Он никогда не хотел плохого. Просто захотел другого. Это не то же самое, пусть даже больнее.
После суда Лидия зашла в кафе, села за столик у окна, заказала кофе и медовик маленькое, своё. За соседним столом женщины лет под шестьдесят обсуждали цену на лекарства.
Даптилин сейчас стоит 340 гривен ну куда это?
В другой аптеке дешевле, на Маяковского.
Вот что остаётся, когда всё остальное уходит.
В июне позвонила подруга детства Ольга Семёновна Кондратьева, жила сейчас в районе Павлово Поле, свой дом, внуки, дача.
Лидуся! Слышала от Верки, что у тебя Иван ушёл?
Ну да. Вот так у нас тут радио работает.
Ты держишься, Лида?
Все это спрашивают. Я держусь.
Приезжай ко мне на дачу. Отвлечёшься.
Я не умею на даче. Это Иван любил
И ладно. Будем сидеть на веранде, окрошки поем на кефире.
А ты уговариваешь.
Уговариваю.
Её встречали с объятиями Ольга как всегда по-хозяйски громкая, домашняя, разговорчивая.
Лида, всё такая же!
Оль, не ври.
Ну, похудела. Глаза такие же.
Вместе ели окрошку, потом чай с вишнёвым вареньем. У Ольги муж Богдан, ее вечно в саду, в огороде, а они болтали на веранде, как когда-то в седьмом классе.
Расскажи всё.
И Лидия рассказала первый раз по-настоящему, не сухо, не для себя, а всю внутреннюю длинную боль, не зная, зачем и как станет легче.
Это не у многих так, как у вас, сказала Ольга.
Да ну? Вы с Богданом хоть и спорите иногда, всё одно.
Вот именно спорим. А вы молчали.
Я думала, что это и есть зрелость.
Нет, Лид, это когда перестали видеть друг друга.
Я виновата?
Вы оба. И оба нет. Просто не возвращались друг к другу, не работали. А он выбрал уйти не по совести и всё.
А нужно было что-то чинить я не поняла.
Нас так растили: главное не кричать, не пить. Остальное само.
А оно не само.
Не само.
В воскресенье возвращалась домой с банкой вишнёвого варенья. Кошка Дуся встретила возмущённо: автокормушка не сравнится с хозяйкой.
Ну вот, мымра вытерпела, тихо улыбнулась Лидия, гладя кошку.
В июле, мимо районного Дома культуры, увидела объявление: «Клуб любителей акварели. Занятия по пятницам, 17:00, материалы предоставляются». Постояла, вернулась, сфотографировала.
Показала Ксении по Вайберу.
Мам, иди! Прекрасно же!
Доча, я не умею рисовать
Там для ВСЕХ.
В первую пятницу зашла в зал, в стираной рубашке, с тревога внутри. Кругом женщины её возраста, моложе почти нет. Молодая преподавательница Катя улыбнулась всем открыто:
Сегодня рисуем яблоко!
С другой стороны села женщина в очках:
Первый раз? Не бойтесь, тут теплая компания.
Меня Лидия, представилась Ей.
Галина Фёдоровна. Бывший инженер теперь просто человек с красками.
У Лидии вышло яблоко с кособокой тенью, но Катя одобрила: много воды прозрачнее, смелее.
Выходили после занятия вместе с Галиной Фёдоровной она рассказывала, что муж скончался 7 лет назад, детей нет, только племянница в Киеве, звонит изредка.
Не скучаете?
По мужу да. А по одиночеству уже нет. Находишь себе дела. Акварель, книжный клуб, у соседки собак смотрю. Жизнь идёт.
Вам не кажется, что что-то упущено?
Кажется, конечно. За двадцать лет так на море и не была. Всё время то одно, то другое. Сейчас думаю съезжу.
Одна?
А что одной нельзя?
Лидия улыбнулась едва заметно.
В августе Ксения попросила приехать на день рождения сына её внука Яромира, пятилетнего разбойника. Лидия принесла железную дорогу и большой торт, любимый Яромиром, «медовик». Иван был там встретились взглядами, он выглядел растерянным, похудевшим; она подумала об этом без злорадства.
За столом Иван сказал тихо:
Лида, ты выглядишь хорошо.
Спасибо.
Это правда. В тебе что-то изменилось.
Рисовать начала. Акварель.
Он глянул удивлённо, почти с уважением:
Молодец.
Я знаю. Она улыбнулась впервые за год.
Осенью записалась в книжный клуб. Галина Фёдоровна подбила. В группе двое мужчин: один бывший учитель истории, другой отставной военный врач. Обсуждали книги двенадцать человек.
Лидия Борисовна, у вас интересный взгляд, сказал Константин Борисович, учитель истории, аккуратный, сухой. Ваше прочтение совсем другое.
А правильно ли это?
В литературе правильного нет. Только отклик.
После клуба пили кофе с Галиной Фёдоровной, обсуждая не столько книги, сколько перемены как Лидия почувствовала себя по-другому, перестав ждать перемен от других.
Они смеялись, говорили о выстраивании своего пространства.
Мне теперь здесь спокойно, сказала Лидия. Удивительно, но не страшно.
В октябре Катя принесла на уроки объявления выставка работ в декабре среди всех учеников студии. Лидия рассматривала свои рисунки: яблоки, натюрморты, вид из окна с берёзкой и детской площадкой.
Выставляй его, уговаривала Галина Фёдоровна, в этом твоя настоящая жизнь.
В ноябре Лидия поехала одна на море. В Одессу, лишь на неделю. Ксения поначалу удивилась.
Мам, ты одна?
А что, нельзя? Там даже интересно никого.
Купила в киоске три открытки с портами и набережными одну для Галины Фёдоровны, одну для тёти Гали, одну себе.
Вернулась в несуразно тихую квартиру, но впервые за долгое время внутри было спокойно.
В декабре открыли выставку. Ксения пришла с Яромиром, Галина Фёдоровна с пирогом, тётя Галя с цветами.
Мам, это же наш двор, удивилась Ксения, глядя на рисунок.
Наш.
Шум, чай со сдобой, радость ребёнка и вдруг Лидия поняла, что ей сейчас не просто хорошо а правильно.
Перед Новым годом позвонила Ольга:
Ну как ты, Лидусик? Ты ж на выставке была Ксюша нашептала в чате.
Оль, у вас там чат я и не знала.
Приезжай к нам на праздники.
Обязательно.
Встретила Новый год у Ксении. Яромир, Ксения, её муж Веня. Иван справлял в своей новой семье и это было нормально.
Мам, ты скучаешь по папе? спросила Ксения.
По тому, каким он был когда-то. По нам, когда ты была маленькая. А по последним годам нет.
Говорить это не больно?
Больно, но честно. Легче жить с правдой, чем тянуть ложную удобность.
В январе поехала к Ольге сидели на веранде в пледах, горячий чай, вишнёвое варенье, снег во дворе.
Раньше всегда знала, что будет дальше теперь не знаю. И не страшно.
Это хорошо, сказала Ольга. Значит, больше не держишься за прошлое.
С фотографиями никак не расстанусь
Не выкидывай. Это ведь жизнь.
Думаешь, он счастлив?
Кто знает. Важно только тебе.
Лидия помолчала.
А у тебя есть сожаления?
Есть. Но не такие, чтобы не жить.
Поздно учиться новому.
Поздно только когда уже ничего не хочется.
Февраль принёс новенькую на акварель Ираида Павловна, растерянная:
Дочь заставила. Первая в жизни акварель.
Лидия объяснила: не страшно, ошибаться можно. Важно просто делать.
А вы раньше преподавали? спросила Ираида после занятия.
Нет. Главбухом была.
Не скажешь очень хорошо объясняете.
Шли вместе по вечернему Харькову. Мягко падал февральский снег.
Давно занимаетесь?
С июля.
И как?
Хорошо. И вам понравится.
Ираида улыбнулась неуверенно, но в глазах мелькнуло хочется верить.
Поздно ведь уже начинать.
Я тоже так думала пока не начала.
Вы одна?
С Дусей кошкой. А так да.
Я теперь тоже. Сперва трудно а потом тишина уже не пустая.
Приходите в пятницу.
Приду.
Вечером, дома, Дуся встретила хозяйку на пороге прихожей с выражением «я голодна, но рада». Лидия накормила её, поставила чайник, убрала чашку.
На холодильнике рисунок Яромира: человечек с огромной головой, и криво подписано: «Бабушка Лида». Он улыбался. Лидия посмотрела и позвонила дочери:
Ксюша, вы бы не хотели на каникулы махнуть в Одессу? Там Яромиру бы понравилось. Я бы с вами.
Мам
Что мам?
Ты теперь сама всё решаешь.
Привыкла. Я это я.
За окном февральский снежок ложился в круг света под берёзой.
Чайник закипел, Дуся прыгнула рядом. Лидия налила себе чаю, открыла книгу, зачиталась и впервые за долгое время чувствовала, что лучшее впереди.