Много лет назад, в ту пору, когда компьютеры были роскошью, а кофе в фаянсовой чашке считался особым лакомством, я, Виталий, расположился за рабочим столом в своей московской квартире. Необходимо было доделать срочные дела, но вдруг раздался телефонный звонок. На старом дисковом телефоне высветился незнакомый номер.
Алло, слушаю вас, ответил я.
Виталий Дмитриевич? Вас беспокоят из родильного дома, речь об Изотовой Анне Михайловне, раздался пожилой мужской голос, с явной ноткой усталости.
Не знаю никакой Анны Михайловны, удивился я. В чём дело?
Анна, увы, скончалась вчера при родах. Мы нашли ее мать, и она уверяет, что вы отец ребёнка, голос стал весомее, будто ожидал моей реакции.
Какого ребёнка? Какой я отец? я почувствовал, как напряжение скручивает сердце.
Анна родила девочку вчера. Если вы действительно Ларионов Виталий Дмитриевич, вам необходимо подъехать завтра на Савёловскую, ко мне Николаю Петровичу. Надо решать, что дальше…
Я стоял, сжимая телефон, слушал короткие гудки в трубке, а мысли путались. Потом медленно опустил трубку на аппарат будто поставил точку в давно позабытой истории.
Анна Какая ещё Анна? я метался по комнате, вспоминая. Сколько женщин вынашивают ребёнка? Девять месяцев… Сейчас май. Значит, сентябрь… Что же было в сентябре?
Горько посмотрев на чашку холодного кофе, я вспомнил: в сентябре я жил две недели в Сочи. Там и встретил ту самую Аню голубоглазую девушку, что запомнилась своей светлой улыбкой. Я, сорокалетний холостяк, никогда не думал о детях, не хотел ничего менять в привычной жизни.
«Но ведь она умерла» стучала мысль.
Какая же она была молодая, размышлял я вслух, не старше двадцати.
Закурить тянуло мгновенно, хотя уже бросил. Внутри поселилась странная пустота то ли жалость, то ли стыд, то ли растерянность.
Ребёнок вновь пробормотал я. Пусть её мать заберёт девочку к себе, ей и быть бабушкой. Да и быть может, вовсе это не мой ребёнок…
Я решил для себя всё просто: приду, встречусь с врачом, подпишу бумагу об отказе и вернусь к своей жизни. Но уснуть той ночью я не смог. Мысли донимали, а холодная пустота сжимала грудь.
Я вновь вспомнил Аню будто услышав её смех, увидев, как она бегает по морскому берегу, смотрит влюблённо и доверчиво. Как же быстро я забыл ее, сразу по возвращении в столицу. А теперь она лежит где-то, холодная, чужая, недоступная
Когда я приехал на следующий день в роддом на Савёловской, сердце сжималось в груди. Я вышел в коридор, махнул Николаю Петровичу дайте минуту. Стрельнул у первого встречного «Беломор», вышел на крыльцо и затянулся, ощущая, как никотиновый дым хоть немного унимает дрожь в руках. Потом пошёл навстречу неизбежному.
Не хотите взглянуть на дочку? спросил доктор.
Я сначала поговорю с матерью Ани. Где она?
Вон на скамейке в конце коридора…
Я сразу увидел невысокую женщину в чёрном платке, худую, словно от скорби высохшую. Она встретила меня взглядом, в котором была такая боль, что невозможно было выдержать.
Меня зовут Вера Дмитриевна, тихо сказала она, я мама Анечки.
Виталий. Дмитриевич, зачем-то уточнил я.
Знаю. Анечка рассказывала про вас… Вера Дмитриевна расплакалась.
Я стоял, не зная, что сказать.
Она вытерла слёзы, всматривалась в меня и вдруг взмолилась:
Пожалуйста, не отказывайтесь от своей дочери! Не могу я допустить, чтобы внучка росла в детдоме. Бабка я больная, сердце слабое…
Да вам же её всё равно дадут, вы бабушка! пытался я убедить и себя, и её.
Не дадут… По закону нельзя с болезнью. Признайте дочку, а воспитывать я сама буду. Никому мешать не стану, честное слово вскинула руки дрожащие.
Я молча повёл её к главврачу.
Что надо, чтобы подтвердить отцовство? голос у меня дрожал.
Анализ ДНК. Кстати, как назвать девочку?
Как назвать?..
Не хотите посмотреть?
Я покачал головой и глянул на Веру. Решили все быстро: анализ подтвердил, девочка моя. Я растерялся что теперь делать? Ребёнок… Дочь… Я ведь не готов.
Перед выпиской решил: ежемесячно буду ей помогать рубли перечислять, кроватку куплю. Ведь ответственность какая-никакая.
Когда в отделении появилась медсестра с розовым конвертом из плотного атласа с кружевами, у меня пересохло во рту. Вера взяла в руки пакет, приподняла уголок.
Посмотришь на девочку?
Хотел ответить, но тут Николаю Петровичу надо было поговорить с Верой.
Вера аккуратно вложила узелок в мои руки. Ступор ни слова не мог сказать. Узелок был тёплым, издавал сладковатый младенческий запах, а потом вдруг капризное покряхтывание и громкий плач, как у котёнка. Я машинально отогнул пелёнку и… будто взглянул в зеркало: из розового личика на меня глядели мои же черты.
Меня будто обожгло, я сел на стул, стал тихонько укачивать дочку. Она затихла и посмотрела мне прямо в глаза и будто улыбнулась.
Вера вышла:
Отдайте, я возьму внучку…
Нет, я сам. Она только что мне улыбнулась! и в душе расцвела первая по-настоящему счастливая улыбка в жизни. Поехали домой, Вера. Мы домой вместе едем.
Так всё и случилось, и теперь я понимаю: судьба иногда раздаёт такие билеты, которые нельзя проигнорировать.