Если бы не она
Зачем ты ее к нам притащил?
Арина замерла, будто услышала скрежет железа. На самом деле слова были обычными, но голос… Настолько насыщенный злостью, что в прихожей воздух стал густым, как топленый мед, а всё словно окутано липкой пеленой. Пятнадцатилетняя девочка смотрела на Арину так, будто перед ней чужая, неуместная, как грязное пятно на отглаженном белом подоконнике.
Полина, ну что значит притащил? Тимофей мягко положил ладонь на плечо жены, и от этого едва заметного надавливания Арине стало на мгновение легче дышать. Мы с Ариной теперь муж и жена. Она будет жить с нами.
Жить? С нами? у Полины голос задрожал, перешёл в крик. Она будет спать на маминой кровати? Ходить по маминому дому? Трогать мамины вещи?
Полечка, мамы нет уже пять лет…
Не называй меня так! Не смей говорить про маму! Ты притащил сюда постороннюю тётю, и теперь я должна звать её мамой? Она для меня никто! Никто, слышишь?
Арина попыталась подобрать слова. Сказать, что не собирается никого заменять, хочет всего лишь стать частью, быть рядом, быть доброй… Но внутри всё сжалось, и звук так и не прорвался сквозь губы.
Я её не-на-ви-жу. Ясно вам, женатики? бросила Полина, выделяя каждый слог, и ускользнула в коридор, за ней хлопнула дверь, будто громовые раскаты за окном.
Тимофей обнял жену, покачал, шепнул что-то на ухо про время, про терпение, про то, что дочка привыкнет, только надо переждать. Арина соглашалась, прячаясь носом в шерстяной свитер, а сердце тянуло внутрь густую, чёрную тревогу, похожую на вязкий московский смог. Захотелось собрать вещи, купить билет на “Сапсан” и уехать обратно в свою тихую вселенную пустую, но безопасную.
Но осталась. Конечно осталась. Куда уйти от мужчины, который стал, как тёплый чай с мёдом зимним вечером, как лампочка над головой после долгой темноты, любимым и единственным.
Пошли странные дни, тягучие, густые, будто время протекало сквозь пальцы липкой патокой. Полина смотрела насквозь, обращалась с Ариной как с лишним стулом на кухне если и нужен, то мешает. Завтрак ела ни слова, ужинала с демонстративно отодвинутой тарелкой, если Арина начинала разговор, включала телевизор на последней громкости, когда мачеха входила в комнату.
Арина перепробовала всё: пекла тонкие блины с корицей такие, какие Полина любила в прошлый Новый год, когда Тимофей рассказывал о дочке. Блины, светящиеся ароматом и тихой надеждой, оставались нетронутыми, стекали холодной тоской с тарелки. Купила билеты на концерт очень популярной московской группы, о которой Полина упоминала по телефону а в ответ увидела разорванную бумагу на своём письменном столе.
Тимофей устраивал семейные ужины, вечера с настольными играми и попкорном чтобы посмеяться, порадоваться вместе. Полина сидела в углу с каменным лицом, иногда бормотала что-то отцу, а на Арину не смотрела вовсе.
Может, в кино втроём сходим в субботу? робко предложил Тимофей вечером, голос его был наполнен тихой надеждой. Ну как семья…
Не пойду, бросила Полина, уткнувшись в мобильник.
Полечка, ну…
Сказала ведь: не хочу. Она резко посмотрела в глаза Арины там плавало презрение, облаком над глухим озером, и Арина непроизвольно отступила. С ней никуда!
Тимофей сник, плечи опустились, глаза сгинули куда-то внутрь, захотелось обнять его, защитить, спрятать от девочки, от всей этой злости, но сразу стало стыдно за эту мысль.
В кино сходили вдвоём. Зал был почти пустым, попкорн во рту тяжёлый, не проглатывался, на экране плелась комедия, но хотелось плакать. По дороге домой Тимофей молчал, стискивал руль “Лады” как могли бы стискивать судьбу если бы она была материальна.
Я уже не понимаю, что делать, вздохнул он, когда припарковал машину во дворе под лучинами фонаря. Просто не понимаю…
Арина обняла его ладонь, переплела пальцы. Слов подобрать было невозможно, в груди росла та самая туча, холодная и мокрая, и становилась всё плотнее с каждым днём.
…В один вечер Арина вернулась с работы раньше, аккуратно повернула ключ в замке и замерла, пока стягивала сапоги. Из комнаты Полины доносился приглушённый голос, интонация которого дёрнула нерв коротко, как будильник ранним утром.
Я не уверена… Не знаю, хочу ли… слова уплывали сквозь приоткрытую дверь, как облака над Покровским монастырём.
Арина напряглась, сапог в руке задрожал. Пятнадцать лет пора глупостей, наивной бунтарской тоски, решений, что ранят надолго. С кем она там говорит? О чём?
Голос стих, Арина убежала в спальню, прислонилась спиной к двери, сердце билось, как балалайка на празднике, мысли носились стаей воробьёв. Вечером осторожно спросила Тимофея может, стоит поговорить с дочкой, узнать, что у неё внутри, с кем общается, чем живёт. Тимофей кивнул, пообещал, но Полина замкнулась в себе, односложно отвечала и снова спряталась в комнате.
Прошли две недели, словно через сон привычное молчание, ледяной хруст в воздухе, всё медленно, всё тяжело. Арина почти убедила себя тот разговор за дверью был неважен, просто подростковое, не стоит беспокоиться.
Но потом настал тот вечер…
Тимофей задержался на работе аврал, отчёт, которого ждали “ещё вчера”. Арина сидела на кухне, мяла в ладонях тёплую чашку, когда Полина выскочила из комнаты в короткой юбке и куртке, явно не по погоде.
Куда это ты так поздно?
Гулять.
Полина, почти десять, темно, может, лучше дома…
Взгляд падчерицы был ледяным, колючим, как снежные иглы: “Сама разберусь, без твоих советов”.
Пожалуйста, Арина ненавидела свой умоляющий тон, но не могла иначе, хотя бы напиши адрес, куда идёшь, для папы. Он волнуется.
Полина закатила глаза, нацарапала ручкой что-то на клочке бумаги, швырнула на стол и исчезла, хлопнув дверью.
Арина осталась на кухне, счёт шёл по минутам. Час, полтора, два. За окном глубокая ночь редкие автомобили, снег валит хлопьями на Москву, телефон Тимофея булькает: не вернусь раньше полуночи. Тревога накрыла Арину ватным покрывалом, тяжело дышать. Взала бумажку забила в смартфон адрес. Сердце ухнуло: промзона на окраине, рядом ночной клуб с отзывами, как страшные сказки драки, девочек увозили на “Скорой”.
Дальше всё происходило, как в тумане: пальто, такси, резкий московский ветер, губы пересохли, только мысль успеть, найти, защитить…
Таксист оставил у чёрной кирпичной стены, неоновая вывеска пульсировала, как боль. Арина кинулась вдоль улицы, глаз цеплялся за каждую тень. Услышала раньше, чем увидела: сдавленный крик, возня, грубый мужской смех. Завернула за угол и время застыло.
Трое парней тянули Полину в глухой проулок, один закрыл ей рот, другой скручивал руки, третий рылся в карманах. Полина брыкалась, извивалась, но всё было как между сном и явью, беспомощно.
Арина не думала. Как будто что-то вырвалось из груди, она закричала так громко, что эхо понеслось по двору:
Отпустите! Это моя дочь! Помогите! Люди!
Она билась, царапалась, швыряла сумкой, пальцы хрипели от боли, внутри кипела бешеная ярость, похожая на бурю посреди Невы. Один из парней шарахнулся, лицо стало красным от царапин, Полина выскользнула, сбежала в сторону. Арина всё кричала, призывала на помощь, сумка свистела, как метла у бабы Яги.
Из темноты метнулся мужчина в спортивной куртке широкий, борода в серебре, голос рычал, словно у волка. Парни бросились бежать, растворились в ночи, как крысы на чердаке. Арина осталась на холодном асфальте, не чувствуя ни коленей, ни ладоней, только бешеное дрожание в ушах.
Полина обняла холодную кирпичную стену, тушь стекала по щекам, руки тряслись.
Всё хорошо? спросил мужчина, помогая Арине подняться. Полицию вызвать?
Нет, спасибо… Нам домой, выдохнула Арина, сердце колотилось, и ноги едва держали.
Вызвала такси, обе сели в тёмный салон, руки дрожали, грязь на юбке, спутанные волосы. Полина прильнула к Арине, уткнулась в плечо, хныкала, как ребёнок, и Арина обнимала её, гладила волосы, говорила тихо, бессмысленно лишь бы успокоить.
Огни Москвы проносились за окном, таксист молчал. Арина гладила девочку, которую утром ненавидели, и что-то в душе ломалось, собиралось обратно, становилось новым.
Зашли домой, свет в прихожей горел, Тимофей выскочил навстречу бледный, руки тряслись, телефон у уха.
Господи, вы где были? Звоню никто не берёт, Полины нет, тебя нет, телефон на кухне, думал полицию вызывать!
Полина бросилась к нему, обняла, вцепилась, рыдала, слова спотыкались клуб, парни, переулок, хватали, тянули, рот зажимали, думала всё, конец…
Если бы не она… Полина показала на Арину мокрым от слёз лицом, я не знаю, что было бы. Она примчалась, дралась как тигрица, кричала, они испугались! Папа, ты видел бы!
Тимофей смотрел на жену всё новым взглядом ужаса, благодарности, и чего-то, что невозможно назвать.
Потом Полина оторвалась от отца, подошла к Арине, обняла по-настоящему, крепко.
Прости меня, уткнулась в плечо Арины. За всё прости. Ты спасла меня. Спасибо тебе.
Арина обняла её в ответ, и слёзы хлынули, горячие, настоящие, принося облегчение.
Потом был чай с мятой и липовым мёдом как у бабушки в Киржаче, разговоры до рассвета, признания, смех, объятия, Тимофей, который обнимал их обеих и тихо шептал, что у него самые хорошие девчонки на всей России.
…Арина так и не стала Полине матерью и не стремилась к этому. Но стала тем человеком, которому можно звонить ночью, кому можно рассказать страшное, кто всегда найдёт такси в три утра, если понадобится. И этого было достаточно больше, чем достаточно для счастья. Семейного. Их большого и общего.