Вера, а где Мурзик? едва переступив порог нашей хрущёвки в Северодвинске, я сразу поняла, что что-то не так. Обычно мой пушистый кот-самец рыжего цвета выскакивал мне навстречу, мурлыча и требовательно заглядывая в глаза, мол, корми меня скорее. А сейчас тишина ни звука, будто времени вовсе не существует.
Паша, мой муж, сидел на кухне за старым столом, глядя куда-то сквозь чашку чая в своих ладонях. Его мама, Валентина Павловна, уже неделей задержалась в гостях и бесстрастно лакала чай в любимом стакане с подстаканником. Словно ничего важного не произошло.
Где кот? спросила я, чувствуя, как ладони немеют от леденящего холода, словно мне снятся чужие руки.
Свекровь только махнула рукой, вздохнув по-бабьи глубоко и неторопливо:
Да нет больше твоего этого котяры. Удрал куды-то, видно, не по душе ему тут стало.
Как это удрал? у меня в груди застряла царапина. Он ж всю жизнь дома жил, улицы панически боялся! Кто его выпустил?
Я отвезла, спокойно и отчуждённо ответила Валентина Павловна. В ельник под Кондопогой. Пусть станет настоящим котом, а не комнатной тряпкой. Свобода да свежий воздух, мыши там загляденье! А то что у вас в квартире? Шерсть везде, запах лотка сывороткой не выведешь. Мы с Пашенькой хотим внучат, а ты всё о котах да о котах.
Мне показалось, что я исчезла на месте, оставив после себя только крохотную тень.
Паша, ты… согласился с этим? спросила я, смотря на мужа, как во сне на поплывший пейзаж.
Вер, ну маме плохо, у неё, вроде, аллергия… он прятал взгляд, как будто боялся увидеть в окне Северное сияние.
У неё аллергия на доброту! вырвалось у меня неожиданно громко. Где вы его бросили?!
Да откуда мне помнить, фыркнула свекровь, щёлкнув ногтем по чашке. Где-то у трассы, километров двадцать к северу, мимо не проедешь лес кругом, только на звёзды и надеяться. Не рыдай. Я, между прочим, поступила по-человечески.
Я взялась за ключи рука дрожит, будто не мне принадлежит.
Если я его не найду прошипела сквозь застывшие губы. Молитесь.
Три дня я бродила вдоль трассы, тряслась от холода в сугробах, цепляла объявления на столбы, выкрикивала в бесконечную снежную пустоту его имя Мурзик! Мурзик! Я брала отгулы за свой счёт, почти не ела и лишь иногда просыпалась в слезах между чужими ёлками.
И под вечер третьего дня звонок, будто раздался из-под льда:
Вы рыжего кота не теряли? Тут возле заправки под Вытегрой сидит. Воет как человек, словно тоскует…
Я не чувствовала ног только ветер и метель. Было ли это сном? Нет вот он, мой кот, дрожащий, грязный, с обмороженным ухом, но живой. Он сразу узнал меня бросился ко мне, затрепетал в руках, словно полено в печке, заурчал, хотя сил почти не было.
Я везла Мурзика прямо к Айболиту. Там капельницы, уколы, ночёвка на холодном полу клиники. Ветеринар сказал, выживет, только чудом у котов ведь девять жизней.
Я вернулась домой ближе к рассвету: злой, усталой, пустой.
Свекровь спала на диване, вытянувшись, словно ей снится море на Волге. Чемодан стоял у выхода, пальто и валенки приготовлены к отъезду через пару дней.
Я сгребла её вещи, не моргая, и унесла всё в машину в нереальной, ледяной прострации.
Потом разбудила Пашу:
Вставай. Поехали.
Куда? спросил он, будто сомнамбула.
Маму провожать.
Пошли будить Валентину Павловну.
Вставайте, Валентина Павловна. Пора на вокзал.
Какой ещё вокзал! У меня поезд послезавтра, а не сегодня! вскрикнула она на всю квартиру.
Планы поменялись, сказала я.
Едем. Я молчу, Паша тоже кажется призраком от страха. За окном редкий лес покачивается, как в мутном сне. Я свернула, проехав мимо таблички “Вокзал”, и остановилась у той же бензозаправки, где спасла Мурзика.
Вера, ты куда? зашептала свекровь, Вокзал не там!
Я знаю, ответила я, словно кто-то говорил за меня.
Открываю багажник, выставляю её чемодан в снег.
Выходите, Валентина Павловна.
Зачем?
Как зачем? Тут свежий воздух, еловый лес и мыши. Полезно для души пожить на воле, кто-то называет это добром.
Ты с ума сошла?! Тут метель! Я замёрзну!
Мурзику тоже было холодно, но вы это считали добром
Паша! кинулась она к сыну.
Он побледнел, лицо стало бумажным: Мама, вызови такси. Вера права.
Я села за руль.
Мобильный есть? Такси минут через сорок будет. В отличие от Мурзика, у вас средства связи есть.
Мы поехали обратно. В зеркало я видела она мёрзнет рядом с чемоданом и машет руками, словно зовёт кого-то из сна.
Конечно, она не замёрзла уехала на такси за две тысячи рублей. Но мой дом для неё исчез, как лес во сне. А Паша он потом долго извинялся. Я лишь спокойно сказала если ещё раз не защитит наших домашних, поедет вслед за мамой. Куда-нибудь, где растут только ели, а телефон не ловит сеть.
Жёстокая ли это расплата, или урок настоящей любви? Можно ли прощать жестокость, если она прячется в таких мягких руках?