Полив вечером
Во сне я тащу из затхлого, пахнущего старой краской лифта два увесистых пакета в них земля, чернозём, словно не для цветов, а для чего-то сокровенного. Мешки тёплые, фаршированные комьями, давят на рёбра, руки вязнут в плёнке; казалось донесу и распадусь сама, как рыхлый подтёсанный суглинок. В подъезде тянется вечный сумрак, где на полу пятна слежавшейся от ботинок влаги, и шаги мои почему-то звучат, как треск льда в феврале.
Третий этаж прорезает тишина, редкая, как звук гармошки за окном в ночь на Старый Новый год. Я оставляю у двери пакеты, слушаю лестницу, но всё вне меня затихает, только где-то снизу хлопает подъездная дверь, и это отзывается судорогой в груди.
В коридоре снимаю сапоги, не трогаю выключатель свет будто непричастен сну. Иду на кухню, открываю балкон, который тесный, холодный, забитый табуретами без ножек и корявыми картонками с надписью “разберу потом”, дышит февральской ночью. Сквозняк режет щёки, как укус старухи-января. Смотрю на наслоённый хлам и понимаю: ничего разбирать не буду, здесь не вещи должны жить, а что-то другое, мне неведомое.
Обжигая пальцы ледяной банкой, выношу коробки в коридор, натираю подоконник мокрой тряпкой, волокушу из кладовки два потрёпанных ящика, когда-то для инструментов купленные. Выстраиваю их вдоль перил, как маленькие клумбы на вокзале провинциального городка. Приношу пакеты с землёй, ножницы, ложку с искривлённой ручкой, пустую пластиковую лейку в жёлтых разводах. Дачной у меня нет вся моя дача здесь, в этом бетонном гнезде. Набираю в лейку горячей воды из-под крана, полощу ладони, чтобы не мёрзнуть, и приступаю.
Земля вываливается в ящик тугим, влажным комом, пачкая ногти и оставляя на коже чёрные линии словно письма от давно ушедших. Провожу рукой по грунту, на ощупь чувствуя ответы на вопросы, что не заданы вслух. Вылущиваю из шкафчика пакеты с семенами: укроп, базилик, календула, бархатцы. Не ради окрошки, не ради запасов, а чтобы по утрам и вечерам можно было властвовать руками не торчать в сети, не ловить испуганные мысли, а выдирать корни одиночества, пусть и маленькой ложкой.
В квартире протяжно завывает телефон не иду. Пусть тянет в себя звуки, как болотная тина. Провожу бороздки в земле ложкой-скрёбкой, сыплю семена, накрываю их рыхлым покровом, и поливаю осторожно: чтобы не размыть, чтобы дышали. Над землёй встаёт пар: пахнет печёной картошкой и дровяной баней, будто переносит меня в август детства. Я стою, держу лейку, и наконец отпускает дышать получается полной грудью, а не через ноздри, как мышь в сыром подвале.
Все месяцы перед этим мне казались дёрганьем за чужие ниточки. Развод не скандал, а вязкая, никуда не ведущая пустота. Болезнь мамы, очереди в поликлинике, лекарства, запах антисептика, зимой едва слышный тёплый голос на кухне. На работе новый начальник, всё летит, как облезлая дверь после удара сапогом. Я отвечала, объясняла, спешила, и если оставалась одна не знала, чем заполнить свой вечер кроме внутреннего шума.
Только балкон был местом, где тишина превращалась во что-то внутри меня, не стесняющее, а убаюкивающее. Через неделю под ладонью, поверх земли, проступили зелёные волоски пронзающе настойчивые, как беспокойство в груди. Я склонилась ближе, и откуда-то возникла тихая, как выдох зимой, радость не восторг, а состояние, в котором не страшно остаться.
Старая табуретка оказалась рядом, я ставила её к балкону. Вечерами, после того как мамин телевизор хрипел до изнеможения, а шум из-за стены утихал, я уходила на этот холодный балкон, хватала лейку. Воды ровно по краю, чтобы не текло к соседям. Сидела и слушала двор, где кто-то ругался у мусорных баков, кто-то выкрикивал имя забытого козла, а подростки с пакетом семечек смеялись так, что казалось смеются всему миру. Я не прикасалась к этим голосам, была просто ветром среди них.
Однажды напротив вышла Татьяна Петровна из соседней квартиры в халате, полотенце вокруг головы, в руках сигарета.
Огород завели? спросила она без особого интереса.
Нет, так… зелень, цветы, отвечаю я, пряча челку за ухо.
Для чего? прищурилась она.
Я чуть не сказала: чтобы не окликнуло безумие. Вместо этого пожала плечами.
Просто нравится.
Татьяна Петровна замялась, покачала головой.
У меня герань чахнет, выдала чуть смущённо. Как думаете, чего ей надо?
Я не знала. Но позвала посмотреть. На следующее утро она принесла глиняный горшок тяжёлый, как кусок старой печки. Вместе мы перекладывали герань в свежую грунтовую прохладу; она шушукалась, извинялась, а мне становилось как-то легче, будто кто-то ловит обрывки моих мыслей.
Поливать раз в неделю, вспомнила я из чьей-то статьи в “Женских секретах”. И не ставьте на сквозняк.
У вас руки спокойные, вдруг сказала соседка.
Мимо улыбнулась. Изнутри что-то кололо: не спокойные руки уставшие.
В мае жаждущий балкон раскалился по утрам земля высыхала так, будто кто-то дул горячим воздухом из печки. Я вставала на рассвете, поливала до солнца, ощущая холод капель по пальцам. Базилик поднимался, укроп раскрывал зонтики, календула обещала бутоны, а я проверяла, дышу ли свободно.
Появились мушки. Вечером включила лампу они носились вокруг света, тыкались в листья. Я хлопала ладонью, то таскала со специями блюдце с яблочным уксусом, мыла раствором края, приклеивала ленты из аптеки. Мушек становилось меньше, но они не уходили.
Стояла тогда над ящиками и впервые злилась не на мушек, а на то, что даже здесь нужно бороться. Села, глаза закрыла. Можно ведь всё бросить, вынести коробки, стереть следы. Но мысль об этом горьче, чем запах табака у подъезда.
Открыла глаза, отыскала в хаосе ножницы, состригла пожелтевшее, потом разрыхлила землю вилкой с изогнутыми зубьями. Вилку придётся потом мыть, но во сне почему-то неважно.
В начале июня снится: тащу ещё грунт из магазина в руках два новых пластиковых горшка. У подъезда кучка подростков, один курит зажимая сигарету, будто охраняет секрет. Рвётся пакет с землёй, рассыпаясь крошками на асфальт. Я ругаюсь и вдруг голос:
Давайте помогу, нерешительно предлагает парень, который тут же хватает мои пакеты и молча идёт за мной в лифт.
Вам на какой?
На третий.
Я донесу, повторяет он с уверенностью, словно мы все ещё снится друг другу.
Ставлю пакеты, спрашиваю:
Как зовут?
Андрей.
А что тут растёт?
Базилик, укроп, цветы.
А можно посмотреть как-нибудь? он мнётся, будто боится лишнего слова.
Киваю, не испытывая страха среди мнимых незнакомцев этого сна.
Заходи, но без сигареты на балкон.
Он улыбается, быстро и почти незаметно.
Через несколько дней Андрей стучит. Стоит в дверях в кедах, пока не приказываю снять, будто всё во сне происходит по законам ненастоящей жизни. На балконе он смотрит на зелёные ящики так, как на реальное чудо.
А эти что? показывает на бархатцы.
Бархатцы, неприхотливые.
А цветы зачем?
Чтобы красиво. И чтобы было за кем ухаживать.
Он кивает понятно без слов. Берёт лейку, воды льёт по моей подсказке, неумело, заливая плитку. Я смеюсь:
Высохнет плитка, не беда.
В этом сне ошибки не ведут к катастрофам.
В июле конфликт. Звонок в дверь сосед снизу, с лицом, будто выпавшим из старого анекдота.
Вы там землю сыпете, у меня грязь на окне и вода течёт, ворчит, не здороваясь.
Меня чуть тянет оправдаться, но вспоминаю, как вчера в торопях поливала.
Поняла, говорю. Исправлюсь, поставлю поддоны.
Сосед машет рукой: “Без болота!”
Я, еле отдышавшись, нахожу пластиковые лотки от старых горшков, ставлю под ящики, веником мету крошки земли всё возвращается на круги.
На следующий день сосед у лифта:
Спасибо, что поправили.
Я киваю. Не мир, но достаточно.
В августе, во сне, мой балкон стал заметным: цветы висели за перилами огненными каплями, соседи спрашивали о черенках, Андрей приносил мне баклажку воды. Женщина с другой лестничной клетки просила посидеть пять минут “у меня дома громко”. Я хотела отказаться, но что-то сильнее меня шепчет: пять минут можно, я всё равно буду поливать.
Она сидит молча, слушает листья и запах земли. Потом благодарит, уходит, и кажется пространство стало шире.
Но течение сна меняется: просьбы чаще, чаще. Соседка просит посадить ей, Андрей забрать горшок домой, женщина заходит почти каждый вечер. Ощущение, будто мой обряд превращается в расписание, а балкон становится чьим-то другим.
Однажды нахожу на табурете пустую бутылку и пакетик земли: кто-то хотел помочь, но не спросил. Удар раздражения по руке хрустит пластиковая бутылка. Дело не в ней.
Ставлю лейку на пол, сажусь, долго смотрю на свои ящики в тусклом свете. Всё на месте, листья шелестят, земля влажная. Мне надо научиться говорить.
На следующий день звоню соседке:
Могу дать черенок, показать, но сажать за вас не буду. Для меня важно, чтобы это было моим ритуалом.
Сначала она обижается, губы напрягаются.
Я же не настаиваю, говорит.
Знаю. Просто предупреждаю.
Соседка выдыхает, вдруг улыбается.
Ладно. Покажете, я попробую.
Андрею говорю: “один горшок дам, землю сам купишь и поливать будешь сам.” Он кивает, гордится его приняли в круг заботливых.
Женщине с соседнего подъезда “я рада, что вам здесь спокойно, но иногда мне нужно быть одной”. Она внимательно смотрит.
Понимаю. Спасибо.
После этого словно становится легче. Обряд возвращается на место во сне, мир продолжает идти своим чередом.
В сентябре во сне я уезжаю у мамы операция, нужно оформлять документы, оставляю полив на волю случая. Хотела попросить кого-то удержалась, иначе просьба стала бы обузой.
Вернувшись, вижу: на балконе тихо. Земля влажная, на табурете лейка, а рядом маленький пакетик семян с надписью прямой, неуверенной рукой: “Это вам. Если что пишите,” и номер мобильного.
Я долго глажу пакетик: “Настурция”. Улыбаюсь во сне, сердце обмирает от точности жеста без навязчивости.
Вечером выхожу на балкон: солнце тает над двором, всё затихает. Я поливаю ящики, вода тонет беззвучно, листья сверкают.
Пакетик кладу под камешек, чтобы не унесло ветерком. Достаю телефон, набираю номер:
Это я, с третьего этажа. Спасибо за семена. Посажу их весной. Если захотите, дам черенок календулы. Только ухаживать будете сами.
На том конце добрый смешок, будто звякнуло оконное стекло от ветра.
Я тушу свет, кладу ладонь на дверную ручку, задерживаюсь в этом мгновении. Внутри спокойно, не пусто. Завтра снова приду с лейкой, и если кто-то постучит, решу сама впускать или нет. Без вины. Только так.