Чужие руки
В аптечном органайзере, что стоял на кухонном столе, таблетки были разложены по дням недели, как расписание в школе. Я повернул крышку на “среда”, высыпал две белые и одну розовую на блюдце, сверился с листком из поликлиники, только тогда позвал:
Мама, иди.
Из комнаты отозвалось сухо:
Не учи меня, когда и что мне пить.
Я поставил рядом стакан воды и, не споря, прошёл к ней в комнату. Мама сидела на краю дивана в ночной рубашке, волосы собраны в тонкий, небрежный пучок. На тумбочке лежали очки и пульт, под ногами тапки, поставленные словно для проверки вдруг войдёт кто чужой.
Ты утром давление мерила? постарался спросить спокойнее.
Мерила, не маленький. Всё в норме. Хватит на меня смотреть как на больную.
Я протянул блюдце с таблетками. Мама взяла их двумя пальцами, словно проверяя, не обман ли, и вернула стакан обратно аккуратно, чтобы не оставить круг на тумбочке.
Пойдём мыться, сказал я, зная, что это слово её раздражает.
Я сама могу ходить.
Я просто рядом постою. Мало ли что.
Мама подняла на меня глаза. В них было то, что раньше звали характером, а теперь стало бронёй.
Себе занятие найди. Я не ребёнок.
Я проглотил слова, что застряли в горле. Внутри всё было давно натянуто, как струна, ждалось только щелчка. Я взял полотенце, положил на батарею, подровнял коврик чтобы не соскользнула, и пошёл следом в ванную.
Процедура отлажена: включить воду, поставить стул, чтобы могла присесть, подать мочалку, отвернуться, пока мать снимает рубашку, но всё равно слышать, как она дышит тяжело. У меня внутри в такие минуты поднималась злость, а за ней стыд. Злость на то, что моя жизнь где-то в другой квартире, в другом городе, без этих бесконечных ночных вызовов. Стыд, что думаю так про мать.
Не лей на пол, напомнила она, когда вода попала на плитку.
Я вытеру.
Всегда вытираешь, а всё равно потом скользко.
Я молча вытер. Потом помог выйти, подал халат, чтобы могла укрыться от моего взгляда. Мама встала, держась за край раковины, пальцы помертвели.
Не надо меня держать, сказала она.
Я не держу, страхую тебя.
Себя страхуй! Я не беспомощная.
Слово “беспомощная” ей, казалось, было плевком в мою заботу. Я кивнул, хотя внутри хотелось закричать: “А я кто тогда?”
Днём районная поликлиника. Я заранее собрал всё: мамин паспорт, страховой полис, направление, анализы. В рюкзак положил влажные салфетки, запасную маску, бутылку воды. Мама надела пальто, застегнула пуговицы сама, но на третьей рука предательски дрогнула.
Дай. Голос твёрдый.
Давай, машинально уточнил я.
Я застегнул пуговицу, и почувствовал, как внутри всё скрутило. Даже в просьбе у неё оставалось достоинство.
В регистратуру очередь двигалась толчками. Мама сидела прямо, как на учительском собрании, я стоял рядом, держал талон, слушал посторонние разговоры о выписках и анализах, украдкой отсчитывал минуты до дома. Не потому, что там легче, а потому что дома я хоть чем-то управляю. Здесь всё решали чужие люди в белых халатах и система, которой было всё равно, что мои руки дрожат от усталости.
В кабинете врач говорил быстро, почти не глядя на маму:
Давление скачет, ночью плохо спит, головокружения. Наблюдение необходимо. И уход.
Уход у меня есть, не оборачиваясь, произнесла мама.
Врач посмотрел на меня поверх очков:
Вы одна ухаживаете?
Хотелось сказать “нет”, но я вспомнил наш семейный чат, где брат Костя пишет: “Надо искать сиделку это же просто”, а сестра Лиза ставит сердечки и пишет: “Я бы приехала, но дети, сама понимаешь…” В жизни я был один. Даже если приезжают это как в музей: посмотреть, вздохнуть, уехать.
Пока да, ответил я.
Врач кивнул:
Подумайте о помощнице. Не обязательно на весь день. Хотя бы несколько часов. Иначе вы сами загнётеся.
“Загнётеся” прозвучало не как угроза, а как статистика. Мы вышли из кабинета, я держал маму под локоть, а в голове пульсировало: “Я уже загибаюсь. Только никто не видит”.
Дома мама укуталась и пошла отдыхать. Я открыл телефон и написал в чат. Пальцы дрожали не от страха их реакции, а от страха признаться себе: я не справляюсь.
“Врач сказал, нужен уход. Я не тяну один. Давайте решать: или сиделка, или график кто и когда приезжает. Мне нужно не на словах, а на деле”.
Ответы пришли быстро. Костя: “Конечно, сиделка! Я готов скинуться”. Лиза: “Я за сиделку, но мама против. Попробуешь убедить? Тебе же виднее”. Дальние родственники: “Да сейчас хороших много, не переживай!” Ни одного “Я завтра приеду”. Я смотрел на экран внутри поднималась горячая, глухая обида. Хотелось бы выбросить телефон в раковину, чтобы замолчал.
Мама вышла, опираясь на палку.
С кем это ты там строчишь?
С Костей и Лизой. О тебе говорим.
Про меня без меня не надо.
Я вдохнул:
Мам, врач говорит, мне одному тяжеловато. Надо помощь найти.
Тебе надо. У меня терпения хватает.
Слова врезались слишком точно. Я даже ощутил легкую тьму перед глазами.
Я терплю, сказал я. Просто устал.
Устал? мама усмехнулась. Я нагружалась всю жизнь, детей подняла. Теперь мне домой чужого человека? Чтобы ходил мимо и глядел, как я она замолчала, добавляя через секунду …живу.
Я знал этот страх. Не боли, а потерять власть над собственным домом, над телом. Чтобы не смотрели, не выдумывали про тебя. Мама боялась не сиделки чужого взгляда.
Мы вместе выберем человека, сказал я. Не совсем “чужого”, помощника.
Помочь? Не надо мне чтобы меня мыли. Я сама.
Я хотел сказать: “Ты же падаешь”, не смог. Это бы билось по самому больному её достоинству.
На следующий утро Костя приехал “на час”. С пакетом мандаринов и уверенностью, будто он тут хозяин.
Ну что, как дела? поцеловал маму в щёку.
Нормально, голос у мамы стал непривычно мягче.
Костя прошёлся на кухню, залез в холодильник.
Слушай, сказал мне, когда мама ушла, так нельзя. Себя загоняешь. Надо сиделку. Я уже нашёл агентство.
Мама не хочет.
Она всегда не хочет. Тут не её спрашивать надо, а поставить перед фактом. Это для её же блага.
Меня кольнуло: дело не в сиделке, а в том, что “не спрашивать” резало слух.
Это её дом. И её тело.
Он вздохнул как человек, которому объясняют элементарные вещи.
Всё усложняешь. Ты просто боишься скандала.
Я посмотрел на Костю. Он в чистой куртке, пахнущий суетой своих дел. Может говорить “не усложняй”, потому что через час уйдёт.
Я не боюсь, тихо сказал я. Я в этих конфликтах живу.
Он замолчал, а потом быстро свернул разговор.
Ладно, могу скинуться. И буду приезжать по субботам.
По выходным мне бы тоже иногда жить.
Костя развёл руками.
Я же не враг. Решай ты тут.
“Ты тут” как приговор.
После его ухода мама выглядела довольной будто приехал любимчик.
Вот видишь, сказала она. Нормальный человек.
Я остался на кухне, упираясь руками в край стола. Ощущение пусто и звонко внутри.
Вечером, когда мама уснула, я позвонил по номеру агентства, что дал Костя. Голос вежливый, как надо:
У нас есть помощницы с опытом. Можно на несколько часов. Можно подобрать по характеру.
По характеру? переспросил я, и вдруг стал готов чуть не смеяться, чуть не плакать.
Конечно. Мы подбираем по пожеланиям семьи.
А пожелания самой мамы?
Пауза.
Желательно, чтобы согласилась. Обычно родственники решают.
Я положил трубку, долго смотрел на экрана. Слово “подопечная” звучало как бирка. Моя мама не бирка.
Ночью меня разбудил шум. Мама стояла в коридоре, держась за стену.
Мне надо шепнула она.
Я вскочил, включил ночник, подошёл.
Давай руку.
Не надо, попыталась сделать шаг сама.
В этот момент нога поехала по коврику. Всё как в замедленном кино: мама теряет равновесие, хватается за воздух, ударяется плечом о косяк, садится на пол и тяжело выдыхает.
Мам! я присел рядом, сердце колотилось, будто стучит на весь подъезд. Больно?
Не трогай, она попыталась оттолкнуть меня. Я сама!
Ты упала.
Не упала оборвалась.
Я осторожно потрогал плечо, посмотрел нет крови, перелома, вроде нет. Мама дышит часто, глаза блестят.
Давай подниму, я поднялся, подал руку.
Я не дам, чтобы меня поднимали, как мешок.
Тогда как, мам? Я не робот!
Она посмотрела на меня так, что я всё сразу понял: страх, злость, унижение.
Тихо, сказала. Соседи услышат.
Я вдруг почувствовал слёзы, а не из жалости от того, что слишком долго держал себя в руках. Я сел, прижался лбом к стене и тихо, но так, что сам услышал:
Я больше не справляюсь. Боюсь, с тобой что-то случится, а я не смогу. И боюсь, что выгорю. Мне нужна помощь.
Мама молчала. Потом почти шепотом:
Значит, я тебе в тягость?
Нет. Ты моя мама. Но я один не железный. Это не про любовь про силы.
Мама отвернулась, как маленькая.
А у меня силы спрашивали?
Я поднял маму медленно, по шагам: сперва на колени, потом на стул, потом подняли вместе. Она дрожала, но держалась. До туалета шли вдвоём. Я стоял за дверью, слушал тяжёлое дыхание. Чувствовал: что-то меняется во мне. Не любовь, не долг, а граница. Я бы раньше не позволил себе такую.
Утром мама молчала. Сидела с чаем, смотрела в окно, будто искала там выход.
Плечо болит? спросил я.
Пройдёт.
Я поставил мазь на стол.
Нам надо поговорить.
Говори, еле слышно ответила мама, не глядя.
Я сел напротив, чтобы руки не дрожали.
Я не хочу вытеснять тебя из дома. Я хочу, чтобы ты жила так, как привыкла. Но мне нужен перерыв. И тебе безопасность.
Мама фыркнула.
Безопасность Как ты врачом.
Я устал говорить мягко. Я замолчал. Давай так: не сиделка на весь день, а помощница на три часа, днём. Поможет приготовить, убраться, за продуктами сбегает. Интимный уход только если попросишь. Выбираем вместе. Вначале я дома, чтобы привыкла. Есть правило: в твою комнату без спроса нельзя, твои вещи не трогать. Если что не так меняем.
Мама думала долго. Смотрела на руки, тонкая кожа, ногти всё равно аккуратно подстрижены.
А ты?
Я в это время посплю. Или просто выйду передохнуть. Я не хочу, чтобы ты видела меня злым.
Мама посмотрела.
А я тебя уже видел.
Видел. Мне стыдно. Но стыд не лечит усталость.
Она отвернулась к окну.
Чужой человек голос мягче, но осторожный. Не хочу, чтобы меня жалели.
Никто жалеть не будет. Я положил руку на её ладонь. Она не отдёрнула. Речь о том, чтобы могла решать сама: когда нужна помощь, а когда нет.
Мама усмехнулась:
Ты говоришь так, будто от меня что-то зависит.
Давай вместе решим.
После обеда написал в чат уже не с просьбой, а условия:
“Мы решили пробовать помощницу на 3 часа в день. Нужно: кто из вас приходит раз в неделю вечером, чтобы я мог уйти. Не советы, а конкретика. Не могу постоянно быть один”.
Ответы были не сразу. Костя: “По средам после работы могу, но не всегда”. Лиза: “По воскресеньям могу на пару часов”. Немного, но уже не пустота.
Я прозвонил другое агентство знакомая дала номер. Там не спрашивали “подопечная”, только:
Как её зовут? Что любит? Что ни в коем случае нельзя?
Я неожиданно облегчённо начал отвечать.
В назначенный день пришла женщина лет пятидесяти пяти в чистой обуви и с аккуратной сумкой. Представилась, спросила у мамы:
Как лучше помочь? Готовить, по дому, продукты принести?
Мама сидела с тростью как с жезлом.
По дому. Только без жалости.
Поняла. Я вас услышала.
Я был рядом и впервые ощутил: плечи расслабились чуть-чуть, но хватило.
Я на кухне, сказал маме. Позови, если что.
Я не ребёнок, автоматически ответила она, но в голосе уже не было прежней злости.
Я ушёл в свою комнату, закрыл дверь и лёг днём. Много недель не позволял себе такого. Не “полежать”, а будто выключить тело. Поставил будильник, но заснул сразу.
Проснулся от лёгкого стука.
Чай поставила, суп разогрела. Ваша мама говорит, что сама поест, услышал я за дверью.
Я вышел на кухню. Мама за столом, перед ней суп, ложка ровно.
Ну? спросила она, не поднимая глаза.
Всё в порядке.
Она не лезет, сообщила мама, будто это главное.
Я говорил.
Мама помолчала:
Только если начнёт хазяйничать уйдёт.
Договорились.
Вечером, когда помощница ушла, я закрыл за ней дверь и улыбнулся простым следам дня: чистая раковина, суп в кастрюле, на столе записка: “Купила хлеб, молоко”. Мама тихо смотрела телевизор.
Ночью мама один раз позвала. Я встал, помог дойти. Коврик закрепил с вечера ноги не поехали. Укладываясь обратно, мама тихо сказала:
Не думай, что я согласилась, потому что ты прав.
Я улыбнулся.
Думаю, согласилась потому что тоже устала.
Мама крякнула, но не спорила.
Я лёг, выключил свет. Сон пришёл не сразу, но пришёл. И когда я проснулся, было как будто место внутри освободилось. Не свобода, не победа просто зазор для вдоха. Мама уже гремела ложкой на кухне, недовольно, как всегда. Но гремела сама. А это значит всё не зря.
