Доля чужого сына
В этом сне агент ритуальной службы, словно призрак из старых подвалов, растворился в коридоре сталинки, а она прижала к груди папку с квитанциями, будто оберег чтобы квартира вдруг не улетела по воздуху, как вандрующие дома Гауди где-нибудь в Москве. Кухонный кран вечный спутник с советских времён стучал каплями в умывальник, и казалось, по тёмному коридору кто-то тихо шлёпает в резиновых тапках. На столе разморено лежали ключи от его «Лады» с красным брелоком, да рядом паспорт в пластиковой обложке с белым конём на штампе. Всё нужно разложить по местам иначе разбегутся вещи и жизнь по щелям, как пыль по подоконнику.
Проводы прошли на удивление сдержанно: она говорила «Спасибо» на соболезнования, кивала головами и принимала клеёнчатые свёртки. После поминок не выдержала собрала уносившие чужие руки тарелки, перемыла в тазике и выстирала дорожку в прихожей: на ней остались тёмные следы от чьих-то ботинок. Долго не решалась снять его куртку с вешалки, но всё же сняла, аккуратно сложила наверху в шкаф, проверила, закрылся ли замок, и на всякий случай дёрнула дверцу, как будто кто-то исподтишка откроет.
Жизнь после смерти мужа напоминала работу архивариуса: бесконечные справки, звонки, визиты в ЖЭК, обсуждения на кухне с соседкой о перерасчёте коммуналки, очередь к местному батюшке на кладбище, где скрипела калитка и пахло сухой листвой. Она записывала на выцветших страницах тетрадки: не расходы на ремонт, а юридические как раньше списки покупок в «Пятёрочке». Думала: вот кончатся все бумажки можно будет наконец погоревать по-настоящему. Всё, что они с мужем поднимали микроавтобус, садовый домик в деревне под Торжком, квартира на третьем этаже у парковой аллеи казалось ей продолжением собственных рук.
Про сына от первого брака в квартире говорили так редко и быстро, будто о затянувшемся неврозе: знала только его зовут Антон, где-то в Твери, у него своя женщина, возможно, и дети. Муж периодически молча отправлял ему переводы на карту Сбербанка на чей-то день рождения, иногда раздражённо бормотал: «Не суйся, это не твоё». Она не совалась. Ей виделось тот их мир был за границей её мозаики: здесь заменённые окна, здесь натянутая плитка с калининградским орнаментом, здесь ведро с цементом и мосластые строители, которым она выдавала чай.
В нотариальную контору те самые полутёмные помещения, воркующие голубями на карнизе, она пришла заранее, с аккуратно сложенной смертью в свидетельстве и толстой папкой. Села на краешек стула, разглядывала вены на руках, считала секунды до фамилии. Секретарь позвала её голос эхом качнулся в коридоре.
Внутри кабинет выглядел, будто его собирали по книгам Булгакова: старый компьютер, бумаги на подоконнике, бланки и печать. Нотариус Марина Викторовна говорила ровно, будто врач: мол, наследственное дело открыто, имеется завещание.
Она кивнула ждала обычного: делим «со всеми причитающимися», ей остаётся половина нажитого. В голове уже складывались планы: машину продам, покрою ссуду за дачу.
А потом Марина Викторовна прочитала фамилию чужого сына Антон Владимирович Сидоров. И воздух щёлкнул, как электричество в подъезде. Квартира их квартира, гараж, деньги на счету половина теперь тоже его.
Это ошибка? одеревеневшими губами шептала она.
Нотариус мотнула головой, показала подпись: знакомая, как школьная оценка быстрая, небрежная, но твёрдая. В груди поднималась горячая волна: не слёзы а обида, ломота. Ни ночные дежурства у больничной палаты, ни утренние драки с бюрократией, ни их общая жизнь, больше не заслуга, а приложение к чьей-то судьбе.
Позвали сына. Вблизи высокий, носатый, сутулый, с короткой стрижкой, в чёрной осенней куртке, которую крутил на локте, будто вешал на воздушную гладь. Глаза уставшие, взрослые, совсем не похожие на своего. Поздоровался, прямо сказал: «Я Антон, сын». В этом слове не было вызова было странное, тяжёлое смущение.
Она беззвучно слушала про сроки, заявления, оценку сын спрашивал, уточнял, собирал документы в папку. Хотелось перебить и выкрикнуть: «Что ты тут делаешь?» но слова утыкались, как рыбы в стекло. Подписала нужные бумаги, сдрожала рукой, вышла в коридоре щёлкало чужое дыхание и трещали папки на коленях женщин.
На улице у крыльца она долго не могла сдвинуться: в сумке ключи от квартиры, а будто это теперь не совсем её пространство. Представила: чужая рука вставит ключ, пойдёт по полу, оставит шаги. Возникло дикое: «Он оставил мне только часть, а остальное тому, кого почти не было». А следом стыдное: «Значит, я не справилась». Хотелось спрятаться.
Дома выписала всё: свидетельство, купля-продажа, выписка со Сбера, кредит. Папка толстела, бумаги приходилось укладывать будто можно так найти логику. В ночи включила лампу, достала из шкафа коробку: страховки, старые справки, письмо с сургучом, разводное свидетельство, письма на тонкой бумаге. Раньше не читала сейчас казалось, муж сам оставил ключ. В одном он писал бывшей: «Я не справляюсь. Помогаю, чем могу». В другом сыну, совсем мальчишке, снизу черкнул: «Ты вырастешь, поймёшь». Её затопила злость: не смог, не сказал, не объяснил. Просто исчез.
Позвонила свояченице. Та только вздохнула:
Он переживал Знал, что сыну вечно должен. Ты же помнишь, он не любил долгих разговоров.
Её пальцы побелели:
А мне он не должен был?
Пауза.
Ты ему дала дом. А сыну он не успел дать ничего. Он, наверное, так это представлял.
Слово «дом» резануло, будто она функция, а не человек. Вспомнила, как муж уходил на балкон, уводил глаза, когда она пыталась спросить о переводах. Решала это работа. Теперь всё стало чёрно-белым.
Через пару дней пришла странная СМС с незнакомого номера: «Не хочу скандалить. Надо поговорить. Могу подъехать в выходные». Она перечитала, внутри стало пусто. Хотелось ответить жёстко, но написала: «Встречаемся только в людном месте. Суббота, 12 часов, кафе у метро». Тут же пожалела, но менять не стала.
В субботу вышла заранее: газ выключен, свет, пакет с документами и карта Сбера. Кафе было битком смех, разговоры, девочки с косичками за соседними столами. Села ближе к окну. Антон пришёл ровно в полдень поставил куртку, сел, не затронув ни миллиметра лишнего пространства.
Спасибо, что встретились, сказал он, голос усталый и честный.
Она кивнула; заказала чай, он чёрный кофе. Пауза затянулась и она, не выдержав, начала первой:
Вы понимаете, как я себя чувствую? Как будто мне и нашей жизни не доверяли. Всё, что было теперь вторично.
Он посмотрел на столик:
Я понимаю. Только для меня это первый раз, когда я существую. Он вспомнил, кто я.
Говорил не нападая как извиняясь.
Она защищалась:
Двадцать лет. Я тянула, когда он болел, делала всё Я
Задохнулась, будто перечисляла заслуги.
Я это знаю. Вы были рядом. Я был вне. Нет по моей вине два раза приезжал: раз мне десять, раз поступал на первый курс. Полдня, и всё. Потом исчез.
Хотела сказать: «Он работал». Застряла. Перед ней был не враг, а человек с пустотой внутри от отцовского отсутствия. Она вдруг поймала себя: ей же тоже было мало признания другого, но мало.
Вы хотите продать долю? спросила жёстко.
Он пожал плечами:
Хочу получить своё. Без ключей, без жизни в вашей квартире. Мне это не надо. Только не могу делать вид, что меня нет. Всю жизнь делал не помогло.
Она слушала металлическое стуканье ложки. Хотела спросить: почему сейчас? Ответ был очевиден теперь его «я существую» осталось на бумаге нотариуса, и эта бумага больно резала её жизнь.
Потом был юрист скромная комнатка, газеты, дела. Юрист говорил спокойно: завещание почти железо, можно пробовать доказывать недееспособность, давление, но деньги и нервы уйдут, а результат сомнителен. Практически выход один договориться. Выкуп, может, рассрочка, или совместная продажа. А если захочет продать долю чужому, сначала предложит вам.
Слова «чужому» били: представить, как кто-то с портфелем входит в их зал, смотрит на клеёнку, спрашивает о сантехнике
Я не хочу терять квартиру.
Тогда выкупайте. Только посчитайте всё реально ли потянете.
В Сбере счёт тщедушен. Зарплата не спасёт надо или продавать машину, или брать кредит почти на миллион рублей, а в сорок восемь после похорон это звучало как приговор.
Родственники вмешивались. Свояченица звонила:
Только не доводи до суда. Он бы не хотел
Она думала: он оставил мне очередную развилку. Теперь или унижаться, или война.
Через неделю сын написал: «Я готов к нотариусу, обсудим бумаги». Она согласилась выходов не видела. Всю ночь перебирала формулы, суммы, слова, протирала комод и мысленно выносила ключ от гаража отдельно чужому.
Вторая встреча у нотариуса: сын с калькулятором, с листом, где цифры танцевали, как московские цены на жильё. Сумма меньше рыночной, но всё равно неподъёмная.
Я не осилю могу машину, максимум немного продать.
Слово «дача» не выговаривалось: дача то, что осталось от тепла.
Я не хочу вас выживать, сказал он, чуть резко. Мне нужно быть честным. Рассрочка на два года. Без процентов. Всё оформим, вы не бойтесь, что я приду с участковым.
Она выдохнула и спросила:
Почему он мне не рассказал?
Мне тоже нет. Позвонил за месяц, мол, хочет «исправить». Я не поверил. Потом письмо. Всё.
Он всегда боялся Может, боялся, что вы осудите его. Может, боялся что я отвергну. Всегда боялся.
Слово это отпустило не злилась, только болела. Вспомнилась больница, его робкий шёпот: «Главное не бросай». Он боялся не смерти разговоров, правды, обязанностей.
Я не захожу в ваш дом за своим. Я хочу, чтобы вы знали: я есть. Я был всегда.
А я хочу, чтобы вы тоже понимали я не вещь и не функция. Я была рядом, я держала его, вытаскивала. И теперь будто поставили на паузу, отсчитали: подождёшь.
Я не могу поменять его решения. Могу не сделать больнее.
Обсудили детали: график, обязательства, никакой продажи чужим до выплаты. В этом была не жалость, а попытка наметить границы. Она спросила:
А гараж?
Нужна одна вещь: синий чемоданчик с инструментами. Он в детстве обещал научить меня чинить велосипед. Обещание осталось, а память держит.
Горько: слова живут дольше, чем люди.
Хорошо. После нотариуса отвезу.
Оформили соглашение. Каждый подписывал, чувствовал, как с бумагой уходит часть уверенности. На автобусе до гаража почти час молчания, сквозь окна текут московские холмы и весенние сугробы.
Замок как всегда, заедал, свет еле горел. Чемоданчик стоял на полке. Она подала сыну. Он сжал, открыл, провёл пальцами, закрыл. И впервые сказал по-человечески:
Спасибо.
У выхода неловкая пауза. Хотелось спросить, как зовут в быту, о семье, детях, но казалось это уже вмешательство, попытка выкупить прощение.
Буду платить точно по календарю, сказала. Не хочется возвращаться к этому.
Я тоже не хочу. Если что-то изменится сразу предупрежу.
Вернувшись домой, она сняла пальто, поставила папку в комод, выпила стакан воды, открыла тетрадь и написала: «Платёж 1», сумма. Жизнь не кончилась, но пересобралась иначе: прямоугольники обязательств, встречающаяся в темноте мысль «он был не только мой».
Перед сном достала его куртку. В кармане старая квитанция, бумажный обрывок с телефонным номером, ставшем ни к чему. Сложила куртку и оставила дверцу шкафа приоткрытой. Пусть прошлое существует не как символ примирения, а признание: оно не заперто на замок.
Гасила свет, впервые не пытаясь простить мужа не обвиняла, не жалела, просто думала о нем, как о человеке, который неловко, слишком поздно пытался рассчитаться с долгами. Было больно; отпустить не обещалось. Где-то в этом городе его сын был теперь не чужой тенью, а частью их общей истории, которую придётся принять, как неизбежность утра в спальном районе.
Ну что ж. Будем жить, сказала она вслух и ушла в новый сон.
