Подписи на лестничной клетке
Помню, как в одном из старых московских дворов, где домы стояли плечом к плечу, а подъезды были чуть ли не как отдельные государства, пошла волна собрались подписывать какой-то коллективный листок. Я тогда, кажется, только начал седеть, а годы уже тянулись за плечами двенадцать лет, как переехал с семьей сюда, во второй подъезд на Чистопрудном бульваре.
Всё началось, когда я, как всегда, задержался у почтовых ящиков на первом этаже. Там, где обычно висели объявления от управляющей компании и слёзные просьбы найти пропавших котов, в этот раз выкопался новый мутный лист. Прикрепили его криво, синие кнопки чуть ли не вываливались видно, писали и вешали впопыхах. Сверху жирно чернилами: «Сбор подписей. Просьба принять меры». Ниже фамилия: Александра Платонова, квартира пятьдесят три. Краткий перечень: ночные крики, хлопанье, какие-то угрозы порядку, даже «угроза безопасности жильцов» вписали. И уже под этим вытянулись подписи соседей, разной рукой, кто аккуратно, кто будто от досады.
Я прочёл дважды, хотя всё и так было ясно с первого взгляда. Рука сама потянулась за ручкой привычка не самая хорошая, но за годы я стал остерегаться таких порывов. Я не был против спокойствия, сам ведь каждый день работал в мастерской на Юго-Западе, мать у меня после инсульта в Бутово, да ещё сын Илья то молчит сутками, то вдруг бурей выдает: «Пап, все достали!»
В подъезде привычно стояла полутьма, только лифт застучал где-то наверху и затих. Я поднялся на свой четвёртый, но ключ в дверях задержал, прислушался, будто что-то меня заставило обратить внимание. Пятый этаж там как раз и жила Александра Платонова. Под пятьдесят пять лет, в теле худая и прямая, волосы всегда коротко подстрижены, лицо то ли тревожное, то ли просто уставшее. Не любила здороваться, отвечала резко, будто каждый разговор лишнее бремя.
Видел её я часто с тяжёлыми сумками из «Дикси» или с мокрой тряпкой, когда скребла плитку перед своей дверью. Ночами из их квартиры нередко раздавались глухие удары, словно кто-то ворочал мебель, иногда короткий плач или мужской стон. Многие в чате дома бурчали: опять, мол, разбудили дети пугаются, старики потом полночи не спят.
Я в этот чат захожу редко только если сбои по воде или свету, или если сын просит узнать, где оставить старый велосипед. Но последние недели весь чат кипел одной темой.
«В три ночи опять крики! У меня ребёнок испугался!»
«Я с утра на смену, толком не поспал!»
«Она, кажется, переставляет мебель или что там у неё».
«Нужно вызывать участкового, нарушает закон о тишине».
Я листал, не отвечая. Да, когда среди ночи грохнет что-то сверху, сам вздрагиваю и лежу, скрежеща зубами. Хочется, чтоб кто-то решительный всё уладил, а утром только уведомление в чате: «Проблема решена».
Вечером всё же написал: «А кто бумаги собирает? Где этот лист?»
Отозвалась Тамара Павловна с третьего этажа: «На стенде всё висит, завтра у меня собрание семь вечера, поговорим, надо решать».
Против этих собраний у меня всегда было противоречивое чувство как в школе, когда кажется, что голос за тебя уже подали, а тебе только расписаться.
На следующий день встретил саму Александру Платоновну на лестнице. Тяжёлая у неё сумка была, шла медленно и упрямо, на просьбы о помощи только махала: «Сам донесу!»
Я, не спрашивая, перехватил сумку. Молча дошли до пятого, она вырвала свою ношу, поблагодарила так, будто выполнила формальность. Только я собрался уходить, как из её квартиры послышался странный хрип не крик, не хлопанье, а будто душа человека тяжело выходит.
«У вас всё в порядке?» вырвалось у меня. «Всё нормально, не ваше дело», коротко отрезала, захлопнув за собой.
Этот звук потом весь вечер стоял у меня в голове не обычный шум, а людская немощь, не прикрытая стеной.
Через пару дней на двери Александры Платоновны утром заметил надпись: «Хватит шуметь по ночам! Терпели, да хватит!» жирным маркером, с злостью. Я стоял, смотрел на этот листок. Вспомнил, как в нашем доме в старой Якиманке такие записки оставляли нам, когда отец пил и скандалил. Тогда ненавидел даже не отца, а соседей за их молчание, и за подлое шептание за спиной.
Я снял записку, сложил и выбросил в мусор на улице чтобы никто из соседей больше её не читал.
В доме обсуждение только жарче разгорелось:
«Она нарочно, ей плевать на всех!»
«Таким в наших домах не место, пусть ищет отдельный дом на окраине».
«Коллективное заявление лучше, участковый просил».
Я заметил, как быстро разговор про шум стал разговором про человека не про ночи, а про «таких». Будто живое горе стало соседской головной болью.
В субботу вернулся к одиннадцати вечера, на лестнице пахло недавним кофе и стиральным порошком. И вдруг сверху хлопок, отчётливый женский голос: «Подожди сейчас»
Я на пятый поднялся, постучал.
Кто там?
Это я, сосед с четвёртого…
Всё нормально, идите, так, будто воздвигла стену.
А изнутри хриплый плач, мужской голос глухой, прерывистый.
Может, помощь нужна?
Не надо. У меня всё под контролем.
Там человек
Мой брат. После инсульта. Только что упал. Всё сама!
Дверь захлопнулась.
Я спустился вниз, нормально уснуть уже не мог. В голове крутилась одна мысль: лежачий человек, падения, вызовы скорой, тазик, мойка, перевёрнутая кровать. А люди внизу только раздражаются и требуют покоя
На собрание к Тамаре Павловне всё же пошёл не из любопытства, из чувства: если не встанешь и не скажешь потом стыдно станет.
На кухне у неё тесно, все неловко сидят, лист с подписями, список телефонов полиции, копия закона о тишине. Главные завсегдатаи молодая мама с шестого («Ребёнок не спит!»), мужик в спортивках с пятого («У меня отец после операции нервы сдают»), и сама Тамара Павловна, строгая, из тех, что всё берёт под контроль.
Ситуация простая, говорит она. Все работаем, у всех семьи и дети. Нам этот шум как по ушам по ночам. Не против личностей, но жить спокойно надо!
Другие закивали заученно, как на собрании родителей в школе. Кто-то спешно повторил: полицию надо, кто-то жаловался на бессонницу, все устали.
А кто с ней разговаривал? произнес я.
Я, ответила Тамара Павловна. Бесполезно, хамит. Говорит, не нравится выселяйтесь
Я хотел было рассказать про брата, что слышал, но не решился чужое, вдруг обидит или распалит ещё сильнее.
Вдруг в коридоре дверь захлопнулась и сама Александра Платоновна вошла, тихая, с тёмными кругами под глазами, с папкой бумаг. Стояла, молчала.
Я так понимаю, меня обсуждают?
Нет, ситуацию, говорит Павловна. Вы мешаете нам спать.
Александра Платоновна коротко кивнула, ровным голосом начала:
Тот шум не крики, не мебель. Это мой брат, инвалид первой группы, после инсульта, почти не двигается. Ночами бывают припадки, я его должна переворачивать, чтобы не пролежал. Иногда роняю, сама одной рукой не справляюсь. Скорую вызывала три раза за месяц вот, посмотрите, предъявила распечатки.
Неловкая пауза нависла в комнате. Молодая мать прикусила губу, мужик отвёл взгляд.
Мы не знали, вдруг тихо сказала женщина с шестого.
Не знали, потому что и не спрашивали, рикошетом ответила Александра. Зато на двери вы писать умеете. Что, мне теперь брата ночью в подъезд выкидывать, чтобы никто не слышал?
Закон есть, попыталась настоять Павловна, после одиннадцати нельзя шуметь!
Ладно, хотите по закону буду скорую и полицию вызывать вместе, чтобы фиксировали. Потом будете свидетелями, что слышите?
Спор завели, у каждого свои правды: девочки не спят, старики на нервах. Я слушал, понимал их усталость, но и боль Александры была теперь ближе. Хотелось как-то разрядить не хватало обычного человеческого слова.
Давайте по-человечески, тихо сказал я. Я подписываться не стал и не планирую. Если надо давайте договариваться. Пусть Александра предупреждает, если ночью экстренно. Мы не будем ей мешать, а если кто может днём поможем, хоть час посидеть, чтоб она в аптеку сбегала.
Хлопки по столу, сторонний шёпот. Александра молчала, потом устало кивнула:
Если кому-то не всё равно нужна иногда помощь днём. На час, пока брат спит, сбегать срочно куда-нибудь.
Я могу в среду, неожиданно сказала молодая мама. Мама с внуком посидит, я зайду.
Я тоже, пробормотал мужик. Поднять, если надо, помогу.
Павловна убрала листок подписей.
И что, выбросить? спросила.
Уберите, вставила Александра, я не хочу видеть на стене, что меня коллективно «принимают меры».
На том и разошлись напряжённо, но молча. Я спускался вместе с Александрой.
Спасибо, что не прошли мимо, сказала она глухо.
Если что будет срочно стучите, ответил я.
С тех пор подписного листа на стенде больше не было. Чат слегка перекроился теперь кроме парковки и лифта стали появляться короткие записи: «Ночь приступ, вызвали скорую», «В пятницу помогу с подъёмом». Люди всё же нервничали, кто-то ворчал, кто-то молчал, кто-то и откровенно отстранялся.
Одной ночью, спустя неделю, снова раздался грохот. Глянул в чат коротко: «Приступ. Скорая». Без объяснений.
Утром в лифте встретил Тамару Павловну, глаза красные, усталые.
Всё равно тяжело, сказала, сердце болит, ночью не спать…
Может, беруши? предложил я беспомощно.
Она усмехнулась, будто вспомнила, как раньше с соседями спорили о том, кто первый менять перегоревшую лампочку.
На следующей неделе поднялся к Александре принёс мягкие накладки под мебель из хозмага. Дома у неё запах лекарств, слабое гудение телевизора, тесно. В комнате брат лежал, худой, непробуждённый. Всё, как она и говорила: самодельная конструкция у кровати, тазик, крошечная тумба.
Я подложил коврик, помог переставить табурет. Александра всё время следила, чтобы не задели ремни.
Спасибо, сказала она. Но звучало теперь по-другому.
Если что, стучите, да и в чат пишите, сказал я.
Ага… усталый вздох.
В тот же вечер кто-то написал: «Почему мы должны помогать у всех свои семьи!» Чем дальше, тем больше разгорались словесные баталии одни вступались, другие отмахивались. Я в тот чат не вмешивался, чувствовал: спорят уже не про шум, а про право быть слабым.
Через пару дней на стенде появился новый лист ничто из прежних «мер». Просто таблица, дни недели, кто может помочь, телефон Александры. Внизу: «Если ночью экстренно сообщаю в чат. Днём помощь по графику звоните».
Было в этом что-то очень русское: список, по соседскому принципу, без пышных объявлений. Только неприятность была другая мы признали беду, но всё равно каждый надеялся, что его это стороной обойдёт.
Однажды ночью я сам поднялся наверх, помог поднять обессиленного брата с пола времени не было, не до лишних слов. Александра только благодарно кивнула. Потом, когда я уже шел назад, с лестницы кто-то бесшумно выглянул и так же быстро закрыл дверь.
Утром встретил соседа Виктора с пятого, который первым ставил подпись.
Я правда не знал… Прости, буркнул он.
Теперь главное не кто знал, а что будет дальше, ответил я.
Компромисс жил плохо, но жил. В чате записи стали короче, слова усталей. Люди здороваются не так радостно, но угроз на стенах больше нет. Даже когда обсуждают общедомовые дела, стараются не заводиться лишний раз.
Вечером однажды шёл домой, встретил Александру у лифта лицо у неё серое, руки дрожат от пакетов и термоса.
Как брат?
Жив… выдохнула она. Сегодня тихо.
Шли вместе наверх, я уже перед своей дверью остановился.
Если вдруг стучите, снова повторил я.
Она вздохнула, глядя в пол:
На собрании… я не хотела, чтобы так получилось…
Понимаю, сказал я.
Открыл свою дверь, в доме тишина. Сын в наушниках, мать звонит из Бутово. Говорит, когда снова приеду. На экране новый чат, просьбы и благодарности. Листы бумаги так же могут разделять, как и соединять.
Поставил чайник, сел подумал: когда ночью теперь проснусь от удара, буду думать не только о том, что не выспался. Нельзя сказать, что это делает меня лучше. Просто я теперь участник.
