Семён Васильевич, извините, но я сейчас на планёрке. Перезвоню позже.
Голос бывшего зама, Евгения, в телефоне звучал так ровно, что, казалось, с тобой разговаривает не человек, а автоматический автоответчик. Ни следа прежней подлизы, ни даже намёка на человечность просто стандартная, вежливая тупо отбивка.
Я понимаю, Женя, но по тому старому контракту…
Семён Васильевич, простите, мне правда бежать. Лучше обратитесь к Сергею Сергеевичу, он теперь заведует отделом. Всего доброго!
Щёлк и короткие гудки пошли по кругу, как на ротации в Мариинском театре. Семён Васильевич медленно положил трубку, с тоской уставившись на свой древний письменный стол из ясени. Когда-то были тут бумаги, контракты, важные документы, а теперь стопка невыплаченных коммуналок и свежая «Аргументы и факты», перечитанная до дыр.
Опять нашему заводу звонил? с кухни прокричала супруга. В голосе Ларисы явная усталость, этакая жалость, от которой становится только хлеще. Типа, ну вот опять…
Дело было, буркнул Семён Васильевич, отводя взгляд к окну, где уныло ковырялся мартовский дождик.
С порога кухни появилась Лариса Петровна аккуратная, никакой халатности в работе или в наряде: серый каре, губы слегка вишнёвые, и при этом видно, что женщина не сдаёт позиций даже в шестьдесят один. Она будто всё ещё собиралась топать на работу, в свою библиотеку, где её, может, толком никто и не ждал, но хотя бы чашка чая всегда стояла. Семён Васильевич смотрел на жену и чувствовал, что внутри кто-то тихонько выматывает ему душу скалкой. У жены дело, у жены работа. А у него только чайник да радиоприёмник.
Сём, ну отпусти ты эту тему. Уже три месяца прошло, напомнила супруга, как школьнице нежно.
Я не мучаюсь! резко выскочил он из-за стола, будто решил доказать и ей, и себе всё хорошо, никакой трагедии. Просто вопрос уточнил.
Лариса молчала, смотрела так, что ясно: понимает всё, но сил больше жалеть нет. Развернулась, ушла обратно на кухню, оставив его наедине с этим домашним склепом, где день тянулся медленно, а за окном одна «Газель» с доставкой сменяет другую.
Первый месяц после пенсии Семён Васильевич прожил с кайфом. Сам себе отпуск устроил: тридцать семь лет на «УкрПромСтрое», из них пятнадцать на позициях снабжения. Был кипиш, была движуха: переговоры, контракты, совещалки, телефон, управленческие решения, за которые отвечал он. Легенда цеха! Его слушали, ждали, уважали. «Семёныч порешает», «Семёныч скажет», «Без Семёныча хоть трубу топи». Это для него было как кислород.
Помнил свой прощальный день: обнимались, директор руку ломал, торт на стол, «без вас тут всё встанет» та самая корпоративная похоронная тризна, на которой виновник ещё может послушать тёплые речи.
Сначала одно удовольствие! Высыпаться можно долго, телевизор коверкай, газеты читай. Лариса с радостью: наконец-то муж дома, чай вдвоём, кран в ванной наконец перестал водить хороводы. Доча Варя приезжала с внуками он рассказывал заводские байки, как в СССР гайки таскали, а как теперь!
Но постепенно предел уюту пришёл. Семёныч стал замечать: воскресенье стало каждый день, и от этого жутко тоскливо. Лариса утром уходит в библиотеку, вечером возвращается. Девять часов. Что делать девять часов подряд? Читать не идёт. Телевизор раздражает бессмысленной болтовнёй. Выйти на прогулку днем людей ноль: либо мамашки с колясками, либо бабки, слыханные только по кашлю и ворчанию, ну ещё пару собачников. Пережиток. Он погоняет шаг, мол я свой, я всю жизнь работал!
Пенсионерский кризис, оказывается, не только у дам бывает. Сначала скука, потом уже раздражение, потом «позвоню на завод по делу», а потом звонит просто так хотя бы поздороваться. Но разговоры быстро укорачиваются; Женя, бывший зам, типичный такой: “Извините, некогда…”. Всё новое, новые люди, новые цеха а ты как будто фантом, прошлогодний снег.
Настроение стало падать, как курс гривны. Семён Васильевич начал спать до десяти, а то и дальше зачем на рассвете вставать? Завтрак Лариса оставляет стоит остывать. Он ходит, теребит документы, ворочает старые папки, всё под предлогом “занятого человека”. По сути изоляция по доброй воле, чтоб никому не мешать.
Пап, как ты там вообще? позвонила как-то Варвара. Мама говорит, совсем киснешь последний месяц.
Я отдыхаю, огрызнулся герой дня, мне хорошо.
Да нельзя так, дочка не сдалась, хобби придумай. Сейчас всё есть: интернет, кружки, хоть на танцы иди!
Какие танцы, Варя, я отделом руководил! Мне курсы теперь?
Ну вот, опять. громко вздохнула дочь. Мама уже не справляется с твоими заскоками! Хоть понимаешь, как ей тяжело? Приходит домой а тут ты, ворчишь, давишь…
Я что, лишний стал? резко ответил он.
Ты не это пой… она не успела договорить, а он уже повесил трубку. В сердцах, с дрожью в руках. Легко, мол, говорить про хобби, когда никогда не был главным! Ни один не поймёт, каково это проснуться утром и почувствовать: больше не нужен.
Конфликты с женой осложнялись: не тот хлеб, суп пересолен, салфетки не на том месте, закрутила лампочку не так. Всё бесит, контролировать хочется хоть что-то.
Сём, хватит. Я устала, слышь? Я, кажется, тридцать пять лет готовлю, и лук резала без твоих советов. Не нравится бери нож!
Лара, ну чего ты?
Я просто человек, а не твой подчинённый, понял? Ты дома, а не на работе. Дай хоть тут мне жить спокойно! голос её дрожал, усталость и отчаяние менялись на глазах. Я реально устала.
Он заткнулся, глянул в стол. Не объяснить придирки ж спасают его как будто, делают важным хотя бы тут, на кухне. Ну хоть картошку контролировать можно!
Прости, глухо сказал.
Просто иди, вздохнула Лариса, телевизор посмотри, я тебя позову.
Пошёл, сел, уткнулся в «Поле чудес» и ничего не слышал. Всё мысли о жене, которой он портит вечер, жизнь, весну и всё остальное окружение.
Спать стал плохо, сердце тревожило по ночам. Пока жена спит ровно и спокойно, ему мучительно. Лариса работает, нужна коллективу. А он? Для кого?
Старый друг, Виктор Иванович, вдруг позвонил в октябре:
Сём, не помер ещё? Что ты в подполье, рыбалка в субботу будет бери термос, в восемь за тобой.
Не в настроении, попытался отбрехаться Семён Васильевич.
Вот потому и поедешь, рассудил дружище. Я тебя всё равно вытащу.
Виктор Иванович вышел на пенсию раньше и, похоже, пострадал меньше: бодрый, в спортивном прикиде, с приманками и шутками. На рыбалке болтал, валял дурака, ловил окуней, а герой этой повести всё молчал, закидывал удочку подальше лишь бы не слышать лишнего.
Ты думаешь, был только начальником? спросил вечером Виктор Иванович. А как же друг, муж, отец?
Всё это пустяк по сравнению с работой, проворчал Семёныч.
А я, когда в депрессию впал, жена поставила ультиматум: или я прихожу в себя, или она к дочке уезжает. Мне измениться пришлось. Мы не бывшие, мы теперьшие. Можно новое найти, если захочешь.
Семёныч слушал, но ехидно у себя думал тебе хорошо, Виктор, ты мастер-рукодельник. А я статусом был. Уважение нельзя вырезать рубанком.
Вечером, после возвращения, Лариса встретила у порога с фразой:
Ну как?
Нормально.
Она лишь кивнула, но видно: отчаялась уже ждать чудес.
Через неделю Варя приехала с мужем и детьми. Семён Васильевич сдержан: поздоровался, внуков кое-как обнял. За столом дочка не выдержала.
Пап, ну ты как призрак ходишь! Ты маму в могилу сведёшь, так можно?
Варя, попыталась приструнить её Лариса.
Нет, пусть послушает. Пап, люди в твоём возрасте живут, кружки любят, книги пишут, а ты как пенсионер безнадёжный. Маме тяжело, ты об этом думал?! Она всю жизнь рядом, а тебе всё не так!
Он встал, тяжело, молча прошёл в комнату, заперся в кабинете, уткнулся лбом в ладони. Обидно, больно и стыдно. Всё правда он мешает всем, жизнь испортил даже самому себе.
Вечером Лариса тихо подошла:
Ужинать будешь?
Нет.
Выйди поговорить.
А толку?
Тогда пошла прочь. Телевизор загудел с кухни: обычный вечер, злой и бессмысленный.
Недели шли Семён Васильевич всё реже покидал кабинет, сидел, будто цементный мешок: то газету листал, то интернет просматривал, делая вид, что занят. Самоизоляция в полный рост. Лариса звала на прогулку, в гости всегда один ответ: не хочу.
Однажды утром Лариса, уже у двери, удивилась мужу, который появился на кухне раньше заявленного времени.
Ты чего рано?
Просто.
Он молча налил себе чай, сидел, наблюдая, как жена собирает сумку, завязывает шарф, поправляет волосы. И вдруг понял: если всё так и будет, то она однажды уйдёт пусть и физически нет, а мысленно незаметно покинет этот корабль.
Лар?
М?
Прости.
За что?
Ну за то, что я не знаю, как теперь жить.
Она подошла, села напротив, взяла его за руку.
Думаешь, ты только начальник был? Ты ведь муж, папа и друг. Просто стал им забывать быть.
Он хотел ответить, что нет, что без статуса он никто, но молчал. Интернет-советы про «адаптацию пожилых» вставали в памяти каким-то издевательством. Ну скажите, как адаптироваться, когда тебе не хватает не только работы, но и своей важности?
Целый ноябрь Семён Васильевич смотрел, как за окном гудят люди, согнанные в кучу дождём и холодом, а он не в строю. Завидовал даже дворнику с метлой. У него хоть цель есть.
Лариса оставила попытки достучаться. Просто тихо жила рядом. Изредка звонила Варя, но при встречах не появлялась. У Семёна Васильевича чувство вины всё росло: и с дочерью разлад, и супругу довёл до флегмы.
Однажды вечером, когда Лариса с книжкой в спальне, а он смотрит без звука дурацкий телевизор, вдруг подумал: а если это и есть конец? Не смерть, а конец привычной жизни и смысла. Так до конца дней?
С этими мыслями пошёл на балкон. Зябко, ветер бьёт по щекам, город огнями кивает: ну, привет, страдалец, ты не один тут. Лариса вышла следом, накинула старый свитер ему на плечи:
Ну что ты, простынешь, и в комнату позвала.
Они сели вместе смотреть старое кино. Он за фильмом не следил, но вдруг понял, что Лариса не сдаётся, не уходит. Терпит его молчание и дурной характер. Почему? Может, любит по-настоящему?
Лар?
М?
Спасибо, что терпишь меня.
Она взглянула, в глазах блеснули слёзы.
Ну ты и дурак, Сём. Я тебя люблю. Просто хочу, чтобы ты ожил.
Он попытался приобнять супругу, получилось немного коряво, но явно не в последний раз. Потом спал чуть спокойнее. Щёлк и что-то внутри уже не так стыло, как раньше.
Грудень пришёл снег, холод. Семёныч стал иногда вылезать из норы: вместе с Ларисой завтракал, доводил её до работы, потом медленно гулял по парку, даже заглянул пару раз в библиотеку.
Чего это ты? удивилась Лариса.
Пришёл к тебе в гости.
Ну, добро пожаловать, улыбалась она.
Взял пару книг, дома стал наконец читать с интересом. Вечером Лариса заметила:
Да тебе идёт, когда ты читаешь!
В феврале Виктор Иванович записал своего друга в шахматный клуб для пенсионеров. Тот ещё скрипел, будто его отправляли в армию, но всё-таки пошёл, подбодрен женой.
В клубе оказалось весело: мужики обсуждают ирригаторы и загнивание картошки, рассказывают анекдоты, спорят о том, чем кормить голубей зимой. Выиграл с ходу две партии, получил репутацию «новичка, но с мозгами». Ушёл домой с улыбкой на пол-лица.
«Как помочь мужу смириться с пенсией?» Лариса теперь читала советы гораздо спокойнее. Главный ответ дать человеку время и повод для чуда, ну и попридержать свои нервные комментарии.
В марте снег начал таять, и однажды, за чаем под барабанящий дождь, Семён Васильевич задумчиво сказал:
Слушай, может, весной рванём на дачу? Виктор обещал научить меня сажать картошку.
Ты? ОГО!
Ну а чего…
Жена улыбнулась.
Конечно, поедем!
Теперь идея копать грядки не вызывала у него приступов ужаса. Он больше не начальник, да, но теперь просто муж, папа, друг. Далеко не худшая вариация бытия.
Варя приехала к концу марта с детьми. На удивление, всё прошло спокойно: с дедом внуки резвились и слушали рассказы уже почти без горечи. Дочь на кухне обняла отца:
Пап, ты что-то изменился. Приятно смотреть.
Ну, бывает
Извини за прошлое. Ты реально молодец.
Он вздохнул: впереди ещё куча дней отдышки, поиска и сомнений. Но уже и не так страшно.
Апрель первые проталины. Семёныч с Виктором поехали на дачу: грядки копают, чай на крыльце пьют, жизни не боятся. Тишина теперь как воздух, которой можно наслаждаться, а не томиться в ней.
Майские праздники чай с Ларисой на кухне, книженция, газета, тёплый вечер.
Лар, позвал он однажды вечером.
Что?
Я, если честно, всё ещё не знаю, как со всем этим временем обращаться.
Жена отложила журнал, посмотрела внимательно и улыбнулась.
А ты хочешь попробовать?