Мои родители прожили вместе 33 года. Ни разу я не слышал у нас дома слова «развод». И вот перед моей свадьбой папа усадил меня на кухне, где чайник шумел, как электричка по ночным полям под Киевом. Папа медленно разлил чай в два стакана с подтеками янтаря и произнёс несколько вещей, которые стали для меня будто запретной книгой на старой русской полке.
Первое: он посмотрел на меня глазами, в которых мелькали осенние огни, и сказал: «Денис, если ты хочешь прожить жизнь рядом с одной женщиной будь готов прожить с разными её версиями». В тот вечер эти слова прошли мимо меня, а сейчас разбиваются о память громко, будто дождевая вода по крыше московской пятиэтажки. Он имел в виду годы. Ольга, которая смеётся в двадцать лет под киевским солнцем, молчит в тридцать, меряя шаги в Харькове; усталую сорокалетнюю Ольгу, сидящую у окна на кухне, и Ольгу в пятьдесят мудрую, спокойную, как Днепр весной. Мужчина рушит семью, если ждёт, что рядом всегда будет та, что в начале пути, хотя сам давно уже стал другим человеком, усталая борода в зеркале тому свидетельство.
Второе. Папа сказал: «Не бойся ссор, бойся безмолвия». Ссора будто раскат грома, значит, ещё есть воздух между вами, ещё можно дотянуться, ухватиться за рукав. Тишина невидимая сеть, человек в ней уже утонул, и поверить, что его когда-либо услышат снова, невозможно. В доме нашем тоже шумело, бывало: мама, короткая как ураган, могла вскочить, хлопнуть дверью на лестничной площадке, пройтись по кухне, потом ставила чайник. Но папа мой, Виктор Павлович, никогда не играл в молчанку. В тот же вечер сам первым мирился и исчезали тени.
Третье. «Не сравнивай», так он сказал, глядя московскому ветру в окно. «Нельзя с чужими семьями, нельзя с тем, как было раньше». Сравнения рождают тоску, от которой еда становится безвкусной. Я тогда вспомнил простую вещь: мама варила борщ всегда по-разному иногда с черносливом, иногда с фасолью, иногда просто прозрачный, будто слеза. Никогда не видел, чтобы отец устраивал дегустацию, даже если соль перебора; он ел с видом, будто впервые в жизни: «Ольга, да что же ты творишь какие руки у тебя золотые!» и уважал её труд, как ставропольский крестьянин уважает землю.
Четвёртое, и, пожалуй, самое странное во всём этом сне: «Дай ей выговориться». Так и сказал, будто совершенно ясно: вечером, после долгого дня Ольге важно выложить то, что накопилось, на кухонный стол между булкой хлеба и банкой меда из деревни. Ты можешь быть усталым, тебе может хотеться тишины, но дай эти пятнадцать минут поговорить молча слушай, без вопроса, без спора. Иногда просто этого вопроса «Как день?» хватало, чтобы воздух становился мягче.
И последнее: при людях не перебивай жену и не позволяй себе тонкой шутки, опозорить или поставить её ниже. В любой кампании, на чьей бы кухне в Сумах или Львове вы ни сидели, ты должен быть на её стороне. Иначе разрушишь то уважение, что копится как весенний снег и тает в один час. Только проснувшись, я понял, насколько странно и просто всё это было в доме, где слово «развод» звучало как чужое, ночное эхо в закрытых печках бабушкиного дома.