И вот мне снится странный сон, будто бы я сам старый человек по имени Олексій Микитович, живущий на заброшенной окраине Чернигова, прямо у границы между полем и снежным лесом, где голос ворона и скрип старого бутылочного стекла под ногами последнее эхо прошедшей жизни. Мой дом будто боком врос в землю, как забытая картофелина, а вокруг заплутавший забор сросся с кустами, и ворота тихо скрипят даже без ветра, будто сами шепчутся ночью.
В сновидении мне семьдесят лет, и я всё думаю, что четыреста гривен это всё моё наследство, вся пенсия, которой хватает только на картошку с кожурой, да на лавровый лист, засушенный ещё в советское время. В этом сне я уже много лет один: жена растворилась в сиреневом небе за много зим до того, а дети как корабли в желтых туманах, иногда звонят, но в основном снятся голосами в телефонной трубке. Мой друг тишина, которая тянется длинной вязкой нитью по закопченному потолку.
В ту ночь, словно река Псел в самые лютые морозы, зима леденит небо и кожу: ветер выстёгивает створки окон, снег стеной давит крышу, будто хочет прижать весь город к земле. Все жители давно смылись кто в Киев, кто в Харьков, кто растворился в сыром воздухе и держится только на портретах в выцветших рамках. Мой дом остров, где ещё едва светится тусклая лампа над столом, и от печки доносятся золотые щёлчки, пока я чищу варёную картошку и вылавливаю из бочки огурец, смахнув корку льда.
И вот я почти погружаюсь в сон, полускользящий между реальностью и беспамятством, как вдруг раздаётся странный стон за окном. Выхожу во двор меховое пальто надет криво, фуфайка не застёгнута, фонарь в руке дребезжит, как сердце: я иду по заваленной улице, метель щиплет щеки, а мыслях всё путаются прошлое и настоящее. Вижу: на обочине не мешок, не кошёлка, а девушка. Она лежит, в изломе; живот как ледяной шар, угрожающе ночный, и пальцы синие, почти прозрачные, губы дрожат, а петли волос впились в снег.
Эй, доченька, ты тут? бормочу, склоняясь к ней на колени.
Её веки колышутся, словно занавесы за обледеневшим стеклом.
Помогите… совсем больно…
И сон захлопывается: она теряет сознание, и я ловлю её, легкую, будто не человека, а сквозняк держу на руках. Переплетаюсь с сугробами, вцепившись в ветер, и кажется, что весь город цепляется за меня если сейчас не поспешу, исчезнет и она, и то, что у неё внутри.
Я несу её сквозь сон обратно и вдруг дом начинает дышать по-новому, стены вздрагивают: крики, горячее пламя, ярко-красная вода в чайнике, бинты, запах марганцовки, и я вспоминаю летние роды под Кременчугом, когда ещё умел не спать трое суток. Я укладываю её на диван, подкидываю дрова, растираю виски, бормочу:
Очнись, милая, ты в тепле. Держись, не отпускай…
Она тяжело ворочается, потом едва слышно:
Ребёнок… вот-вот… помогите…
И тогда, в этом сне, старые мои пальцы снова становятся ловкими, как у хирурга в больничной палате. Метели путаются за окном, но я не замечаю холода. Всё вокруг дрожит, только я удивительно спокоен: меняю мокрые простыни, подаю воду, на ухо молитву, чтобы вытащить обоих.
Она кричит, в глазах у меня огонь, и вдруг на свет вырывается мальчик, красный и звонкий, и я сам не верю сну: будто снова стало двадцать. Заворачиваю его в выстиранную кумачовую пелёнку ещё с тех времён, когда у соседки родилась двойня.
Ласкаво просимо, малюк, шепчу, ты пришёл в эту ночь, когда даже духи деревенские селятся под кроватью, чтобы не пропасть.
Дом оживает: жара в груди, серый рассвет напрокат через грязное стекло, запах кипятка и неяркого счастья. Она спит, прижав сына к груди, а мне снится, что я пью чай настой липовых листьев и тревоги ночи.
Просыпается девушка зовут её Галинка. Глаза два озера Рось под ветром. Шёпотом:
Дякую… если бы не вы…
Я смеюсь хрипло:
Да нет же, доченька, ты сама всё смогла. Я лишь край дороги подсказал.
Я сбежала из-под Полтавы, еле выговаривает. Отец выгнал: позор, говорит. А идти некуда. По трассе шла, ноги отпали…
Вижу, глаза полные, как Днепр в разлив: боль, усталость, но и странная сила.
Имя ему какое дашь?
Она смотрит на сына:
Андрій. Пусть будет счастлив.
Я киваю и мыслю: хорошее имя крепкое, как колодезная вода.
В доме у меня больше не пусто: звуки, запахи супа, детский лепет. Галинка хлопочет и поёт украинские колыбельные так тихо, что стены раздвигаются и даже часы начинают тикать иначе.
Однажды утром, когда метели нет и тень вязкая от солнца, во дворе появляется фигура: мужчина в длинном пальто, чужие глаза и жмется к воротам.
Тут Галинка Маслова живёт?
Голос хриплый, как мартовская земля.
Я становлюсь на посту:
А вам зачем?
Я её отец. Помогите поговорить…
Из дома выходит Галинка, сын у неё на руках. Взгляд прямой и спокойный.
Папа…
Он тихо как будто сам себя боится:
Прости… я не должен был…
Она долго молчит, затем позволяет войти.
Только знайте: я теперь мать и этот дом моя крепость.
Я стою сбоку, думаю: даже самая тёмная зима не вечна. Главное разглядеть в буре того, кто ищет свет.
Сон растворяется, растворяется, а на ладонях остаётся тепло: старик, девочка, младенец и долгий-долгий путь к тихому счастью в доме на окраине Чернигова, где снова затеплилась жизнь под льдом и ветром, и где всё возможно даже чудо.