Шаг в пустоту
Анюта, а где твоя сестра? Вы же всегда вместе! спросила Валентина Ивановна, увидев промелькнувшую мимо племянницу в коридоре здешней коммуналки.
Девочка резко остановилась, обвела тётю ледяным взглядом, будто видела её первый раз, и отчеканила:
Я Марьяна.
Во взгляде Марьяны было столько колючей строгости, что Валентина Ивановна едва заметно вздрогнула. Марьяна с трудом сдержала раздражение:
Мы вообще-то не настолько похожи, чтобы нас путали каждую секунду!
Валентина Ивановна закивала утешающе но как-то неуверенно, с какой-то жалостью, будто её хотела потрогать за волосы, не решилась.
Ну ты же знаешь, милая Вы близнецы! Когда молчите одно лицо. Только заговорите сразу видно, где кто.
Марьяна будто выдохнула через зубы: столько раз уже всё слушала. Прикусила губу, быстро поплелась к черной двери, тяжело прикрыв её за спиной, словно хотела вычеркнуть из реальности Валентину Ивановну, этот узкий коридор, этот московский август.
Тётя мысленно качала головой: откуда столько ледяной строгости у маленькой девочки? А Марьяна шла по коридору, слыша за спиной вечное “как две капли воды” эти слова её преследовали, как след зимнего снега на замёрзшем стекле. Опять одно и то же. Почему никто не видит различий? Для всех они с Анютой просто “близняшки”, две тени, даже не люди, просто пустые силуэты. Марьяна шла по скрипучему паркету и в груди вилась змеёй одна мысль: “сколько можно?”
***
Марьяна сидела на скамейке в парке Сокольники вокруг неровные лучи солнца расползались по мокрым лужам, а клёны отбрасывали лоскутные тени, сплетаясь с ветром. Она говорила с Верой тихо, будто не надеясь, что подруга её поймёт. “Меня бесит почему они всё время меня путают!” прошептала она. В голосе будто пыль с московских подвалов.
Вера чуть наклонила голову на бок, щёлкнула щекой, будто подслушивала дождь на стекле:
А ты измени всё кардинально! Стрижка, краска хоть в зелёный красься, сразу все разберутся. Я-то тебя узнаю. А вот твоя Анюта не решится, она не способна на такое.
Марьяна смотрела на свои волосы, касаясь их кончиками пальцев; в тени казались рыжими, в солнце тёмными. В глазах на миг мелькнуло что-то жадное, тут же потухло.
Мама всё равно денег не даст. Ей нравится две одинаковые куклы. А мои желания никому не интересны.
Вера засмеялась, выбрасывая слова, как фантики на церковной паперти:
Да сделай по-хитрому: попроси на подарок для одноклассницы я тебе адрес парикмахерской под Ярославским вокзалом дам. Там берут за копейки мой папа пару раз туда меня таскал. Маме не понравилось, зато мне Я потом всё равно отрастила, а хуже уже не будет!
Марьяна задумчиво шевельнула бровями:
А краска во сколько выйдет? У меня же гривны на исходе промямлила она.
Вера фыркнула:
Мою двоюродную сестру подключим она мастер! Лишь бы деньги на краску нашлись.
Голоса сбивались между ними прохладный московский ветер гонял клочья чужих разговоров. Марьяна вдруг улыбнулась впервые за день. “А что, вдруг получится Вдруг перестанут видеть только двойника?”
Прошло немного времени день или, может быть, год, ведь во сне дни вязаны, как носки в привокзальном подвале, и вот они уже топают к той самой парикмахерской: склизкий подъезд, пахнет супом и дешёвыми шампунями. За креслом дедовское зеркало, в нём отражается чужая старуха.
Как стричь? спросила она без эмоций.
Коротко Очень коротко, выпалила Марьяна сквозь пустоту.
Стулились по полу чёрные, блестевшие в луже света пряди. Каждая прядь чужая жизнь: так ей казалось в сонной парикмахерской. Сердце маленькое жалось, как ёжик, но назад было нельзя.
В зеркале не Анюта, не бывшая Марьяна, а кто-то третий, с кривой чёлкой, щёками в красных пятнах. “По крайней мере, теперь не Анюта,” мелькнуло внутри.
Бегом к Вере. Там их уже ждал новый заговор: выбор за розовым тюбиком из магазинов на Таганке. Результат неоновый взрыв, будто её голову одела вывеска с Киевского вокзала. Волосы торчали, как штакетник на ул. Борщаговской.
Марьяна почти заплакала, но сжала себя в кулак отступать теперь как из дыры на нефтяной станции.
Дома встретила мать. Ольга, увидев дочь, уронила тряпку и осела на табурет:
Что ты с собой сделала, Марьяна?! Ты себя видела? Это что шутка?
Марьяна вытянулась, будто стала старшей на десять лет, вскинула заострённый подбородок:
Мне нравится! Теперь никто не перепутает меня с Аней!
Мать схватилась за телефон, вызывая подругу-парикмахерицу:
Немедленно исправлять! Так нельзя жить Довольно было бы просто подстричься!
Марьяна упрямо отвернулась. “Ты бы не разрешила, прошептала она, никогда бы не разрешила”.
Да, разрешила бы! чуть не плакала Ольга, уже собирая вещи, чтобы выметаться из дома в этот июньский вечер.
Десять минут спустя они вынырнули из подъезда, сели в поблекшую “Таврию” на заднем сиденье коробка с косметикой, свёртки, газеты, забитое стекло. Дороги текли, как ленточки, дома в Солнцево сновали фиолетовыми пятнами. Марьяна тихо шептала: “Не жалею, не жалею Правда?”
В парикмахерской-подвале ресницы мастерицы дрожали от тусклого света.
Сейчас всё исправим, обещала она ласково. Под рукой пахло перчатками и каким-то страшным, чужим сиропом.
Розовые молнии падали на пол, цвет потускнел, стала тонкая прядь у виска напоминание о бунте. Всё остальное аккуратно, строго, будто ничего и не было.
Вот теперь ты настоящая, не страшная, облегчённо выдохнула Ольга, протирая глаза.
Марьяна молчала, глядя сквозь зеркало на своё отражение. “До этого кто я была?” хотела спросить и не смогла.
Злой ком в горле “Аня бы так не, с Аней бы не спорили” крутился внутри.
В один день она решила: “Дальше больше.” Если уж отличаться, то по-настоящему. Школа, как по накатанной, пошла под откос двойки, грустные лица учителей, ворчание матери: “Саша всё делает вовремя, а ты”
Наказания, запреты, молчание. Она закрывалась в комнате, отвернувшись к потеку обоев.
Да у вас и так есть одна отличница, щёлкала зубами она родителям. Саша для вас всё, а я просто случайная.
Ничего не менялось. Даже походы к психологу казались странной игрой в чужие слова. Женщина в мятом кресле резала воздух теплыми вопросами:
Расскажи, почему ты злишься?
Марьяна отвечала ровно, будто читала учебник ни жалобы, ни просьбы о пощаде.
Подросток ищет себя, дайте пространство, посоветовала психолог мягко после очередной сессии.
Родителям осталось только быть рядом тихо, старательно, не вмешиваясь, словно дом это лодка в ночи, везущая подростка сквозь хмельные сны.
Двоек поубавилось, но не пропали другие тревоги. Мама, однажды выглянув в окно, видела Марьяна около гаража с мальчишками, пустые бутылки, сигареты, смех, как щёлканье костей в мороз. “Саша бы так не стала” крутила вечером ложку в супе Ольга. “А у тебя кто друзья-то?”
Ответа не было. Марьяна сжимала вилку.
Чем хуже становился её круг тем ближе чувствовала она обрыв: лишь бы не как Саша.
Через год пути разошлись. Саша тихая королева школы, золотая медаль, поступление в университет в центре Киева. Марьяна скромный техникум где-то на Троещине, вечно усталая, тени под глазами, стипендия в гривнах, едва хватает на батон и тетради.
Саша работала в крупной компании: хвалили, поощряли, назначили руководителем отдела через год. У Марьяны сменялись работы, как запахи в метро: то противно, то пусто, то начальник подглядывает, то зарплата не платится месяцами. Её Ирпеньский отчим пытался давать советы:
Мы поможем тебе, только попроси!
Сами разберёмся, огрызалась Марьяна, убирая телефон в карман.
Каждый шаг Ани был для Марьяны вызовом. Не успевала оправиться после очередного провала, как в доме раздавался звон Сашиного успеха.
В этих лунных московских ночах, в чужом платье, среди грязных кофейников и разбитых чашек, Марьяна шептала потолку: завтра всё исправлю… Но утро начиналось, и по-прежнему ничего не менялось: как будто невидимая сила заталкивала в те же лужи, те же слова, то же зеркальное “не Саша”.
Затем приносила равнодушие: она всё реже открывала дверь родителям, на звонки отвечала холодом, избегала разговоров о Саше. Невидимая стена выросла между прошлой жизнью и настоящей, и только тогда в её мире начали вдруг меняться краски.
Сначала новая работа. Скромная зарплата, но коллектив весёлый, начальник терпеливый словно кот. Гривны на карточке, вторник как маленький праздник: появилось ощущение, что её присутствие кому-то нужно.
Потом встретился Григорий. Не герой кино обычный, с неброскими глазами, работал монтажником на стройке. Они встретились на супе в столовке при заводе, случайно рассмеялись над одним и тем же анекдотом про попугая в московской коммуналке. Разговоры, вечерние прогулки вдоль заброшенного бассейна, странное чувство: рядом можно ничего не бояться, не казаться живым отражением сестры.
Появились планы: купить двухкомнатную в Ирпене, выучить польский, поехать вместе на море. День стал похож на день, тревога отпускала.
И вот однажды через глухую тишину квартиры позвонила мама.
Марьяна, нужно поговорить. Приезжай.
Вечерний Киев обступил туманом, а в квартире пахло стиральным порошком. Мать сидела рядом, теребила платок.
У Саши не будет детей. Врачи сказали: шансов почти нет
Тишина была такой плотной, что в ней раздался только хрустящий звон Кировоградского трамвая за окном. Марьяна не знала, что сказать жалость, злость, растерянность сжимали суставы.
Прошёл год, Марьяна родила сына. Спустя два лунных февральских года дочь. Почему она так спешила? Она любила но где-то тёплым ветром шепталось: “Хоть в чём-то я не Саша. Никогда не догонит!”
Ей казалось, так быть не должно, неправильно подстраивать жизнь под противопоставление. Но каждый раз, прижимая новорожденных к груди, вдруг думала: “Это мой выбор” И всё равно знала: если бы не новость о Саше, всё пошло бы иначе.
***
Саша впервые сама попросила маму ничего не рассказывать Марьяне о своих наградах и успехах, не называть её имя в уязвимых разговорах.
Её жизнь идёт вразрез только ради того, чтобы быть не мной. Пусть хоть немного будет собой
Мать смотрела на старшую дочку не узнавая, так же, как когда-то не узнала младшую с криво-розовой головой.
Может, это её спасёт только и сказала Саша.
Мать училась заново разговаривать только про Марьяну о её заботах, её любимой передаче, новом платье. Иногда она забывалась, словно вылетело из памяти, что есть в мире ещё одна дочь и тогда в доме становилось немного легче дышать.
Саша держала слово: стала тенью, исчезла с горизонта сестры, ушла в свой уютный киевский вечер с книгами и чаем на подоконнике.
***
Муж Марьяны настоял, чтобы она обратилась к хорошему специалисту в этот раз слова психолога ложились не как штамп, а медленно, мучительно, на самое дно души. Шаги в счастливое будущее давались с трудом, неловко, как в киевском сне, где улицы всегда ведут не туда, куда кажется.
За теми окнами, где снег прессует тротуары и автобусы ползут, как медузы, сестра Марьяна медленно очень медленно шла к себе без чужих отражений.