Двадцать лет назад я отправилась на работу, как обычно в старой выцветшей форме, ставшей второй кожей. Мы с мужем жили у его родителей, «пока не накопим», как говорил он, а я старалась быть незаметной мыла полы, следила за порядком, не мешалась под ногами. В тот день я аккуратно заправила нашу кровать, сложила вещи на полке и, не предчувствуя ничего особенного, ушла в свою смену.
Когда я вернулась домой в полдень, меня встретила странная тишина, совершенно чуждая обычному дому. На лестнице стучали шаги эха моего страха. Я поднялась на второй этаж и увидела: всё наше ложе застелено чёрными полиэтиленовыми мешками, заклеенными скотчем, а в комнате пахло сыростью, шерстью и старым цементом. Свекровь стояла напротив окна, с руками, крепко сцепленными на груди, словно сторож, который терпеливо ждёт свою смену.
Наконец-то я сделала то, на что у сына моего не хватило духу, сказала она, глядя куда-то мимо, будто разговаривала со сном.
Я опешила. Открыла один из мешков в нём были все мои вещи: нагромождение смешанных котёлков, туфель, блузок, бабушкиных халатов и даже нижнего белья; всё это выглядело, как путаница чёрного снега. Спросила, зачем, а она бросила:
Выбросила все эти «наглые платья». Тут, в моём доме, я не допущу, чтобы женщина так себя вела, совращая сына. Наденешь, наконец, что-нибудь пристойное.
Я оцепенела ведь носила простую одежду.
Зло стало явным во дворе, среди липкой серой глины и растворяющегося в воздухе дыма. В глубоком алюминиевом тазу змеились остатки моих вещей то, что не влезло в мешки. Некоторые платья были аккуратно рассечены ножницами, на других были следы ожогов, как от сигареты. Она произнесла, будто заклинание: «Во благо тебе, поучись жить по-людски, жена должна выглядеть скромнее». Я вдруг почувствовала и страх, и злость, смешавшиеся во сне.
Когда муж вернулся вечером, она заговорила первой, объявила, что нашла «непристойные вещи», и «пришлось всё исправить». Он промолчал. Даже не взглянул на меня голова его поникла, словно согласен с ней, словно это он во сне. Я попросила хоть пару слов но он прошептал: «Мама права. Мне не нужны с ней ссоры».
В ту ночь я спала в своей робе и в старых драных брюках, которые нашли на дне комода у них сломан молния, но только это и осталось. Свекровь проходила мимо двери много раз, может быть, проверяя, не нарядилась ли я снова “не так”. Наутро, когда я собирала с травы потертые клочки своей одежды, она сказала без стеснения:
Хочешь жить здесь учись по нашим правилам. Мне стыдиться нечего.
На третий день в каком-то неразличимом полусне я сложила оставшиеся вещи в поцарапанный чемодан соседа и ушла к тёте в Киев. Муж остался с матерью.