Дневник Галины. 29 декабря. Москва
Утро выдалось снежным, будто сама зима решила доказать, какая еще бывает настоящей. Я давно так не смотрела в окно долго, словно в прошлое. Снежинки падали на подоконник плотным слоем, и в этой бесконечной белизне было что-то умиротворяющее. Как в детстве, когда папа, возвращаясь с работы на заводе, шутливо высыпал мне за шиворот охапку свежего снега.
Виктор возится в гостиной достает коробки с ёлочными игрушками, перебирает старого Деда Мороза, которого мы покупали с ним еще в девяносто третьем на Даниловском рынке. Галя, смотри! Наш Дед Мороз, помнишь? слышится из комнаты его голос. Хочет, чтобы я оценила, но у меня совсем другие заботы молоко закончилось, хлеб тоже нужен свежий. Просить его идти в магазин в седьмом часу вечера не хочется, да и у него настроение новогоднее, гирлянды бы повесили вместе. А вместо этого усталость, нескончаемый список нужного…
Приходится надевать куртку самой Только ты ёлку собери, ладно? Послезавтра гости, а у нас вон какая разруха, пытаюсь не слишком укорять. Я видел сегодня рекламу нового телефона, вдруг, как мальчишка, рассказывает Витя. Снегфон, камера космос даже ночью всё видно, памяти поди, на всю жизнь хватит, триста гигов. Цена, правда, семьдесят тысяч рублей. Я молчу конечно, много на что хочется посмотреть, но с чего нам деньги на такие игрушки?
Выхожу из подъезда лёгкий мороз, снег хрустит, в воздухе пахнет детством. Магазин Магнит недалеко, но дорога кажется длинной, ноги гудят: весь день возилась с подготовкой салаты пробовала, мясо выбирала, окна перемыла, скатерть погладила. Список разросся: мясо, картошка, яйца, майонез, нарезки, сыр, селёдка, яблоки, мандарины… Всё привычно, всё по-русски.
В магазине праздник начинается: все бегают, суетятся. Людмила-соседка улыбается, жалуется на цены и правда, за оливье по триста пятьдесят рублей за кило раньше за двести брали. Я привыкла сама всё крошить, так хоть дешевле выходит.
А Витя помогает? спрашивает Людмила. По-своему, отвечаю и сама думаю: вроде помогает, а вроде хочется большего участия…
Пакеты тяжелые, домой топаю медленно, руки ноют даже сквозь варежки. На остановке ловлю себя на смешной ревности: вот у кого мечта новый телефон, а у меня мечта чтобы хватило сил всё донести, да чтобы спина не болела. Думаю: неужели за столько лет не заслужила чуть большего внимания?
Дома Виктор всё же собрал ёлку, ждёт меня с чаём, осторожно расспрашивает, когда премию выдали и сколько. Говорит двадцать тысяч отложили, двадцать тысяч на стол и подарки. Господи, пусть так, главное чтобы не вздумал снова тратить на эти свои техно-мечты.
Мы вместе развешиваем игрушки, ближе к ночи он неловко спрашивает: Давай в этом году с подарками попроще, а? Говорю ему, что уже, мол, купила подарок пусть не переживает. Я-то куртку ему нашла классную, тёплую, новинку Nordwind, целое состояние отдала но что не сделаешь ради мужа.
Утро тридцатого. Просыпаюсь рано. Дел беспредельно салаты дорабатываю, мясо мариную, десерт для внуков. Выхожу посмотреть на Виктора сидит с телефоном, новости читает, кофе пьёт. Ты пойдёшь за подарком? спрашиваю. Схожу-схожу, отмахивается, но я уже знаю в последний момент, как обычно.
Весь день в хлопотах. Виктор после обеда выходит понятно, за подарком. Чую: опять что-нибудь в ближайшем ларьке возьмёт, как в прошлом году.
Вечер накрываю на стол. Для Вити подарок прячу под ёлку: тёмно-синяя куртка, чтоб наконец не мёрз на автобусной остановке.
Виктор возвращается через час с небольшим пакетом. В пакете духи незнакомой марки в яркой коробочке. Тут меня и пробило: Витя, я же не пользуюсь духами, у меня же аллергия. Ты помнишь? Ой, Галь, прости, забыл… Молча убираю коробку в ящик делать скандал перед праздником, после всех этих лет, бессмысленно.
Вечером приезжают Лена с Игорем, внуки шумят, Аня с ёлкой возится, Митя сразу в планшет уходит. Лена помогает на кухне, устала и переживает за детей. У всех свои хлопоты а у меня в сердце боль и усталость. Наверное, так бывает после долгой жизни бок о бок: много сделано, но всё равно чего-то не хватает.
Наступает время подарков. Куртку, чуть не дрожа, вручаю Вите. Он светится, надевает смотрится отлично. А сам вдруг протягивает мне здоровую коробку в синей бумаге. Я чувствую непонятное волнение чувствую: здесь что-то не так.
Вскрываю внутри Снегфон, новый, только что купленный. Это тебе, чтобы внуков фотографировать! говорит Виктор с каким-то натянутым весельем. Я сразу понимаю: взял для себя, но, струсив, что я узнаю, оформил его подарком для меня. Дорогущая штука семьдесят две тысячи, а говорил, что денег только двадцать отложил…
Не могу сдержать горечь ухожу в ванную. Жму на глаза, чтобы не плакать. Почему так обидно? Не из-за телефона. Из-за того, что он не помнит, не думает: какой подарок нужен мне, что мне правда по душе, что у меня аллергия на духи, что мне хочется просто заботы. Не техники, не дорогих коробок, а чтоб увидел, чего мне не хватает.
Возвращаюсь к гостям, выпиваю за мечты Пусть сбудутся! звучит тут не как поздравление, а как тяжёлый упрёк. Остаток ночи как в тумане. Убираем вместе, но между нами тишина, тяжёлая, как ледяная глыба.
Когда остаёмся вдвоём, спрашиваю прямо: Витя, ты же сам этот телефон хотел? Почему не сказал? Он мямлит, краснеет, извиняется. Опять мне больно ведь если бы сказал честно, договорились бы, купили бы. Может, даже вместе порадовались.
Всё дальше думаю когда мы разучились понимать друг друга? Когда подарки стали не жестом заботы, а удобством, компромиссом? Я ему куртку, потому что рваная, он мне девайс современный, потому что так надо. Не подарки, а штуки. Не радость, а очередная повинность.
Вечером, в полумраке спальни, Витя всё же подходит, тихо признаётся: Я правда не хотел обидеть, просто дурак. Но я тебя люблю, Галь. И в этом его неуклюжем признании столько растерянной, но настоящей любви…
Я тоже признаюсь и вдруг слёзы текут уже не обиды, а какой-то тихой нежности, тоски по тем старым временам, когда он читал мне стихи и таскал по чёрным лестницам на смотрины старого города ночью.
Первое января. Москва продолжает спать, только где-то вдалеке слышатся хлопки салютов. Встаю поздно Виктор уже жарит яичницу, на кухне кофе и свежий хлеб. Говорит: Сегодня тебе отдых, сама всё сделаю. И пусть телефон, и пусть всё это первая попытка услышать, понять.
Смотрю на него, открывающего камеры на этом Снегфоне, поражаюсь его восторгу: Галь, вот смотри, как фотографирует! Елка как живая! И в этот момент понимаю: этот мужчина, привычный до боли, мой, родной, так и не научился понимать мои мечты, но он всё ещё здесь, старается в своей неуклюжей любви.
Мы сидим рядом, и я снова ловлю себя на мысли: настоящее ли счастье не в дорогих вещах, а в этих простых, повседневных, родных жестах? В заботе, в разделённом утре, в чашке чая. Пусть между нами бывает отчуждение, даже ложь но, может быть, главное, что мы всё ещё рядом, что все эти годы мы не расстались, что тепла хватает на двоих?
Я прошу: Витя, давай сегодня просто посидим дома, без гостей, без забот? Он улыбается: Давай. Я тоже хотел просто побыть с тобой. И этот день проходит тихо, уютно под пледом, с остатками торта, под старое кино.
За окном зимний закат, Москва начинает праздновать по второй раз. А я думаю: может, и есть счастье ни в телефонах, ни в куртках, а в том, чтобы вместе встречать новый день, зиму, надежду.
Галь, давай я тебя сфотографирую! Я смеюсь: Сделай меня молодой! Ты и есть самая красивая, отвечает он, и я впервые за долгое время верю этим глазам.
Щелчок камеры и вот оно, настоящее счастье. Может, не идеальное, не как в кино, но наше. За столько лет главное, что мы есть друг у друга. И это действительно достаточно.