Тишина вдвоём
Люба, чего ты кричишь? Я же сказал, сейчас всё принесу.
Александр застывал в дверях их старой однокомнатной квартиры в самом сердце Харькова, держась за потрёпанный косяк. На нём была растянутая майка, на груди пятно от борща, домашние штаны с вытянутыми коленями. Глаза его были уставшими и раздражёнными, будто жена придиралась к нему просто из вредности.
Я уже час прошу, Люба медленно повернула голову с подушки, волосы растрёпаны. Лежать больно, помоги повернуться, я сама не смогу…
Сейчас, сказал же, буркнул Саша, машинально махнул рукой и исчез в коридоре.
В прихожей, за мутным стеклом двери, глухо хлопнула входная и всё стихло. Люба замерла, на секунду не веря в случившееся: он взял и ушёл. Закрыла глаза, попыталась считать до десяти, как советовала врачиха в городской поликлинике на площади Свободы. Волноваться нельзя, позвоночник должен срастись правильно, любое напряжение беда. Но слёзы всё равно пришли, горячие и злые. Она пролежала так, в бетонном одиночестве, наверное, двадцать минут, прежде чем услышала глухие мужские шаги он вернулся.
Саша молча поставил на подоконник литр молока в жёлтом пакете и буханку бородинского, шумно поставил кастрюлю на плиту и наконец показался в комнате.
Ну что, поворачивать тебя? спросил устало, будто не жену, а тяжёлую ношу.
Люба коротко кивнула. Он неуверенно подхватил её под плечи. Остриё боли пронзило спину и раздался вскрик.
Ты чего, я аккуратно! испугался Саша.
Не так, руку под спину, ну… Как медсестричка показывала…
Какая медсестра, раздражённо фыркнул он. Не запомнил я. Ты мне сама говори, как надо.
Он возился, пока наконец получилось. Люба с трудом улеглась на бок; боль чуть отпустила. Саша тихо вздохнул и сел на угол кровати.
Сколько тебе ещё лежать? Месяц уже прошёл…
Доктор сказал: минимум три, выдавила Люба.
Он молча встал и ушёл на кухню. За тонкой перегородкой зашумело посудой, тут же врубился старенький телевизор на самой громкой волне в квартире теперь грохотал “Вечерний квартал”. Люба смотрела в окно: ноябрь стылым дождём стучал по стеклу, ветер гнул обнажённые клёны, посаженные ими ещё в советские годы тогда молодые, только въехали, столько было надежд… Александр таскал ведра, она держала саженцы, а потом он, смеясь, подхватил её на руки прямо у порога для счастья. Сейчас этот человек не мог даже аккуратно повернуть её на постели.
Прошло две недели. Любе разрешили вставать по минуте-две, держась за спинки старых стульев. Александр готовил ужасно макароны с тушёнкой, иногда жарил яичницу, которая всегда выходила резиновой. Любин аппетит исчез: еда была в тягость, а тоска забиралась под кожу. Раньше она стряпала и пироги, и салаты, теперь же ужин стал обязаловкой и для него, и для неё.
Однажды ночью, когда Саша ушёл спать на диван в “зале”, оставив Любу одну в спальне, она позвала воды. В ответ пустота. Второй раз позвала всё так же тихо. Она попыталась дотянуться сама: осторожно села, добралась до двери спальни и увидела, что он спит, раскинувшись на диване, храпит под бубнеж телевизора. Воды не было. До кухни ей не дойти. Люба вернулась в холодную постель, мысленно умоляя утро придти быстрее. Жажда жгла горло, но сильнее резало душу: муж её просто забыл.
Утром Саша встал к десяти. Заглянул: “Как ночь, спала?”
Плохо, прошептала Люба с натугой. Жажда мучила.
Я сам не понял, как вырубился, равнодушно пожал плечами он, принёс воды в гранёном стакане.
Она выпила до дна и увидела, как он смотрит на неё с недоверием.
Ты чего опять недовольная? спросил.
Я не злая, просто устала, еле слышно ответила она.
Ты устала? удивился Саша. А я? Думаешь, легко ухаживать за тобой в мои семьдесят?
Люба отвернулась и молчала до тех пор, пока он, сердито пошумев по кухне, снова не окутал квартиру телевизором на полную громкость.
За окном, под серым небом, мёрзли уже облетевшие клёны. Люба вспоминала, как они с Сашей здесь гуляли, катались на санках, радовались первой оттепели. Всё было так по-молодёжному, по-доброму. Сейчас будто другая жизнь.
Дни тянулись мутно, ожидание стало её судьбой. Вечером она однажды услышала в коридоре знакомый голос: соседка постучала в дверь. Муж опять куда-то ушёл. Женщина помогла ей дойти до кухни, сварила ей чаю, принесла булочку. Люба знала, что это случайная доброта.
Неделя спустя случилось худшее: у Любови поднялась температура. Сначала 37,5, затем 38, к ночи 38,7. Озноб, дурная боль в спине и пальцах. Саша дал таблетку, укрыл, сказал “если будет хуже вызову скорую” и ушёл спать в зал. Она позвала его ответа не было. Страх охватил её целиком: если это осложнение? Нужно врача. Люба пыталась доползти до телефона, но однажды оступилась и рухнула прямо на ковёр: боль в спине затмила сознание. Она кричала но никто не пришёл.
Утром соседка открыла дверь своим ключом: на кухне пахло духом, из телевизора гремел сериал, Саша спал. Соседка вызвала скорую помощь, нашла телефон дочери Любови Марины, которую записала в записной книжке. Марину ждать пришлось недолго.
Когда дочь появилась, лицо её горело гневом. Она даже не посмотрела на отца, сразу бросилась к матери.
Мама, ты как?
Всё хорошо, Мариш, не тревожься, шептала Люба, уже выпив жаропонижающее.
Не тревожься?! Ты пролежала на полу! голос у Марины дрогнул.
А где он был? обернулась она к Саше.
Я… Я не услышал, только и смог пробормотать он.
Ты не услышал, как твоя Люба ночью зовёт на помощь!? выгнула бровь Марина, сдерживая злость.
Я устал, только добавил Саша.
Марина невысокая, жилистая, похожая на отца и мать чертами, твердила себе не плакать. Её голос был жёстким, когда она сказала:
Ты устал? Ты знаешь, что я каждое утро в шесть встаю, вожу детей в школу, потом работаю, потом по магазинам, потом готовлю, убираю и ещё волнуюсь за тебя, мам! А у тебя усталость, потому что оставить жену лежать на полу легко. Хорошо. Мама поедет ко мне, и там не будет таких историй.
Любовь попыталась возразить, но Марина не дала договорить:
Не спорь! Всё уже решено. У вас будет комната твоя, как раньше. Я всё улажу.
У Коли, мужа Марины, было лицо “без эмоций”, но глаза тёплые. Он помог уложить тёщу в специальное такси. Дети Марины Павел и Денис поначалу стеснялись бабушки, но потом втянулись, помогали ей передвигаться, рассказывали про школу, показывали новые игрушки. Марина вставала ни свет ни заря, работала, а в обед забегала домой лекарства, суп, компот. Вечером помогала мыться, переодеваться, делали упражнения для спины.
Любовь постепенно возвращалась к жизни. Марина нашла массажиста, купила ходунки. Они много говорили: о семье, детстве, о мечтах. То, о чём раньше было не до разговора. Сердце у Любы болело понимала, скольким рискует Марина ради неё.
Время шло. Люба снова умела ходить, пусть медленно и с палкой. Врач сказал: совсем здоровой не будет но главное, что жива, что спина держит.
Саша сначала часто звонил, извинялся, говорил, что скучает. Марина отвечала холодно, не давала им разговориться не простила. В сердце Любы жила боль: почти полвека с мужем, неужели теперь всё разрушено?
Однажды вечером на пороге появился Саша. В руках коробка харьковских пирожных нежные, вишнёвые, которые Люба любила больше всего.
Привет, Коля, пустишь?
Я бы рад но Марина не велит, запнулся тот.
Мне бы только увидеть Любу. Пять минут…
Коля пустил. В комнате Люба сидела у окна, читала, книги из рук выпали.
Саша… беззвучно выдохнула она.
Он опустился рядом на колени.
Люб, я тебя прошу: прости меня. Я не умел, да и не хочу учиться. Я привык, что всё на тебе испугался, когда ты заболела не смог быть рядом. Прости…
Она гладила его седую макушку и молча плакала.
Давай домой, Люб, шептал он. Я один, квартира чужая, без тебя пусто всё… Давай вместе поживём, что осталось. Мы привыкли быть семьёй.
Я подумаю, одними губами прошептала Люба.
После его ухода Марина ворвалась в комнату:
Ты не серьёзно? взвилась она. После всего вернуться? Я полгода забочусь, день и ночь, а ты бросишь всё ради него и коробки пирожных?!
Мариш, я уже старая, я всю жизнь с ним…
А я? глаза Марины блестели от слёз.
У тебя своя семья…
Ты моя семья! закричала дочь. А он он нужен тебе как прислуга, не больше! Ты забываешь, что я отдала тебе сейчас часть своей жизни!
Я не выбираю. Я хочу вернуться домой
Марина отвернулась, закрыла лицо руками. В её голосе было отчаянье:
Как хочешь, мама. Тогда не зови, когда станет ещё хуже.
Через две недели Люба вернулась. Марина помогала, но теперь холодно, по-деловому. На прощание только сказала:
Если понадобится звони.
А потом молчание.
Саша встретил жену, убрался в квартире, заботился как умел, но через пару недель опять ушёл в привычную скуку. Он мог забыть про молоко, уйти на лавочку с друзьями до вечера. Люба делала всё сама, когда могла а когда не могла, просто лежала и ждала.
Звонила Марине, но та отвечала сухо и ничего не рассказывала о себе и внуках. Люба поняла: дочь отдалилась навсегда.
Вечера были безликими. Саша у телевизора, Люба у окна смотрит на голые клёны, где когда-то гуляла её Маринка. Она взяла в руки старое фото внуков, фотографию с Южного Буга, где все вместе. Это жизнь прошлое счастье, а сегодня: одиночество с живым мужем за спиной.
Однажды утром пришла Марина. Та была осунулась, потемнела под глазами.
Мама, сказала, не садясь, я долго злилась. Думала, ты выбрала его а не меня. Всё перечеркнула мои ночи, мои нервы, мои деньги. А потом поняла: ты просто боишься остаться одна. Боишься даже не жить, а умирать в одиночестве. Ты выбрала не любовь, а привычку. Не достоинство, а трусость.
Прости меня, дочка…
Я пришла сказать: больше не приеду за тобой. Не смогу. Это твой выбор: жить с ним и быть для меня как прохожая. Я устала Денег оставлю но больше ничего.
Она вышла почти бегом. Саша попытался обнять Любу, но та отстранилась.
Я потеряла дочь, навеки…
Время бежало. Люба жила с Сашей светила, убирала, готовила, а внутри пустота и страх. Он был рядом, но чужим. Даже разговоры сошли на нет. Она смотрела в окно там жизнь, смех, семья, а у неё тишина. Та самая тишина вдвоём.
Просидели так полгода. Иногда Люба брала фото внуков, шептала “Простите”, но ответа не было. Иногда звонила Марине та не брала трубку.
Виктор мог предложить сходить на рынок: “Помидорчиков купим, огурчики посолим, как раньше…” Она шла с палкой, молчала и делала всё по привычке. А он рад был порядок, жена дома, как и положено.
Однажды, когда снова заваривала ему чай, Люба вдруг осознала: именно этого она всю жизнь боялась что останется один на один с собой, со своим выбором, со своим одиночеством, несмотря на присутствие близкого человека.
На следующее утро Саша опять ушёл на лавочку. Люба сидела за столом и смотрела на две кружки свою и его. В квартире было тихо. Гул города за окном не мешал. Открылась дверь, вбежали чужие дети, кто-то шаркал по лестнице чужая жизнь. А в её доме поселилась тишина.
Тишина. Вдвоём.