Суббота без мамы
В кухне казан с гречкой булькал на плите, звук был уже не просто звуком, а ритмом, которым Марина мерила время столыпинский метроном. Почему в снах всегда слышишь именно это? Часы расползаются, а шум бульканья становится твоим сердцебиением.
Два часа до сна Григория. Сорок минут до того, как Артём начнет клевать носом в своей майке с мультиками. Пятнадцать минут для себя, стоя у раковины, попытаться ускользнуть от суеты в параллельную вселенную, где мама только тень.
Григорий, которому недавно исполнилось два года с небольшим, сидел на холодном линолеуме кухни и строил странный башенный город из пластмассовых овощей. Морковь летела на север, брокколи к стенке, кукуруза уходила под холодильник, где живёт время. Артём, пятилетний, серьёзный в этот пятничный вечер, стоял у окна и комментировал происходящее на Бессарабской улице в Харькове в этом городе, где всё чужое и своё одновременно.
Мам, а почему у той тёти алабай такой большой? Она что, с медведем живёт? спрашивал он, будто знал, что во снах всегда можно встретить животных из сказок, будто сам стал быкой с глазами Аркадия Аверченко.
Тём, отойди от окна, не дыши этим двором.
Но он как медведь. Мам, ну посмотри, ну! в голосе запуталась зима.
Марина слышала всё, даже дуновения ветра Влады Киева за окном, даже то, чего не было. Одной рукой она мешала гречку, ногой отталкивала жёлтую кукурузу подальше от Гриши, чтобы не сунул её в рот, а глазами следила за молоком казалось, оно уже заговаривает с нею на древнерусском. Вечно выкипает, едва она отвернётся.
Тём, слышу. Наверное, такая порода. Ну, большая, медведь с документами.
А как называется?
Не знаю, мой хороший.
А почему не знаешь? Ты же взрослая!
Гриша уронил кастрюльку, и от этого раздался гулкий сонный бах! звук, который потряс и стены и их образы за стенами снов. Гриша посмотрел на кастрюльку с изумлением полтавского археолога, потом поднял голову и сказал:
Бах.
Бах, подтвердила Марина.
Она сорвала ковшик с плиты за секунду до того, как молоко побежало наружу маленькая победа на большой войне полуразрушенных дней.
Щёлкнул замок входной двери.
Артём метнулся быстрее мысли во снах дети не зависят от гравитации.
Папа! Папаа! Пап, пошли смотреть на тётю с медведем!
Сергей вошёл, как человек, день разгружавший мешки в порту Одессы, хотя работает в офисе. Пиджак криво, галстук косо. Он мимоходом потрепал Артёма по голове, перешагнул через Гришины киевские сапожки и заглянул в кухню.
Привет. Что есть поесть?
Марина смотрела секунду, потом снова в кастрюлю.
Гречка через десять минут.
Гречка, сказал он таинственно, как будто говорил кошмары.
Гречка с тефтелями Тефтели в духовке.
Ну и прекрасно. Он покопался в холодильнике, изучал его, как карты иностранной земли.
Ты сегодня выходила, Марин?
В Сільпо в уголке, гулять с Гришей.
Ну и как, воздухом подышала?
Вопрос без дна: то ли забота, то ли упрёк, снится всегда одинаково.
Подышала, кивнула Марина. Пока тащила пакеты и коляску по ступенькам, очень дышала.
Сергей налил себе из пачки Садочок, Гриша тут же уцепился ему за штанину.
Пап-па.
Привет, дружище. Подбросил, разок. Улыбка Гриши оставляет след на воздухе, который не уходит даже после пробуждения.
Тяжёлый стал. Нормально ест?
Хорошо ест.
Что-то поправился.
Он растёт, Серёжа.
Артём вклинился, занимая стратегическую позицию между ними, будто дипломат при дворе Ярослава.
Папа, ты устал?
Очень.
А мама тоже устала?
Сергей посмотрел на Марину она молча мешала гречку.
Мама дома была, сказал он, просто сводка новостей обычная правда, но во сне правда всегда чувствуется не так.
Ложка застыла. Потом снова круг. Круг жизни.
Тёма, иди мой руки.
Мам, но
Мыть руки. Сейчас.
Артём пошёл, тяжело шаркая тапочками, как старик, вспомнивший что-то важное.
Гриша заёрзал, попросился к Марине, и она присела, утешила:
Я рядом, Гришенька.
Мам!
Я тут, слышу, малыш.
Сергей сел за стол как к шахматной доске, достал телефон, уткнулся в голубое пятно.
Ты купила то мясо, что я просил?
Завтра, Серёж.
Я же говорил ещё на прошлой неделе
Помню. Но завтра.
Завтра уже поздно, я шашлык хотел
Марина сказала тихо, почти беззвучно, но в голосе открылась ледяная прореха сна.
Серёж, я сегодня с семи утра. Гриша проснулся в полседьмого, я не спала. Потом завтрак, развивашка для Тёмы, магазин через мост, обед, потом Гриша полтора часа не спал и кричал. Тёма разбросал Лего по всей квартире. Я собрала. Потом готовила ужин.
Он слушал. Телефон не убирал, но не смотрел.
Я понимаю, но дома же Это ведь не работа!
Марина открыла духовку. Тефтели были румяные, как осенние листья на Валу.
Ты прав. Не работа.
Она поставила противень на стол. Взгляд стал ровный, но внутри этого взгляда было что-то, что нельзя отпустить во сне.
Ужин как в повторяющемся сновидении. Артём снова про медведя завтра обещали искать на Прорезной. Гриша размазывал гречку, словно рисовал карту Молдавии без границ. Сергей глядел в телефон, отвечал детям наскоро. Марина ела стоя, потому что Гриша начал капризничать.
Гриша опрокинул чашку. Марина вытерла стол, стул, пол и Гришу. Артём просил ещё тефтелю, но тефтелей не было, и он расстроился будто тефтеля важнее всего на свете.
Хочешь хлеб с маслом?
Не хочу хлеба.
Но
Не хочу ничего. Тефтелю хочу.
Всё, тефтелей нет.
Почему так мало сделано?!
Потому что больше не успела.
О, мам!
Гриша вдруг сказал:
Нет.
Все посмотрели.
Нет! и шлёпнул по гречке, будто стукнул по земле кулаком на Киевском плато.
Артём рассмеялся, напряжение растворилось. Марина посуду мыла, Гришу в ванне купала; Сергей сидел и телевизор смотрел. Потом зубы Артёму потом долго сказки про машины, пока не заснёт. Потом она прилегла в коридоре к холодной стене.
В гостиной экран кричал чужой речью, за окном шумело что-то вроде дождя и шин.
Марина вошла в спальню, тихо вытянула чемодан из-под кровати, начала собирать. Методично медленные сонные жесты, как у человека, который давно принял решение и находится в сне без просыпания.
Сергей пришёл к одиннадцати.
Ты чего?
Собираю вещи.
А куда?
В Тихую пристань. Это за городом, под Полтавой. Я ещё в среду звонила забронировала на два дня.
Сергей сел, как будто села бабка у самого окна.
Вот так? На выходные?
На выходные.
А мы? А дети?
Марина сложила книгу, которую не читала полгода.
Справишься, Серёжа. Ты ведь всю неделю на работе отдыхал.
Сказала она спокойно. Без злости, как снег ложится на старые крышки.
Он открыл рот, закрыл. Снова открыл.
Это из-за тефтелей?
Нет.
Тогда почему?
Просто хочу два дня тишины. Завтра утром уеду, воскресенье вечером вернусь. Холодильник полный. Гришина каша на второй полке, написано сколько и во сколько. Артём всё ест, кроме варёного лука. Гриша засыпает с бутылочкой и медвежонком, он в кроватке. Оба любят мыться, не дерутся.
Марин
Серёж, я очень хочу спать. Утром поговорим?
Утром она ушла, пока он ещё спал. Дверь захлопнулась с эхом по всему дому, и Сергей лежал, будто заперт в сонной ватной комнате.
В шесть сорок пять раздалось растущее малиновое уа-уа.
Не сразу понял, откуда этот зов-хохот. Потом узнал: из детской. Гриша стоял в кроватке взгляд упрямый, цепкие пальчики на перекладине.
Привет, сказал Сергей.
Мам!
Папа. Это папа.
Мам!
Мамы нет. Папа здесь.
Гриша задумался, но остался при своём. Снова мам! как заклинание.
Мамы нет. Давай покормлю тебя.
Он на кухню, Гриша в стульчике. Открыл холодильник. Там надписи маркером: Гришина каша, разогреть 2 мин., на завтрак.
Сергей гречку в ковшик. Масло сливочное, чуть соли, всё по инструкции.
Гриша смотрел строго:
Нет.
Это твоя каша.
Нет.
Гриша, вкусная каша. Мама сварила.
Нет!
Вчера ел.
Гриша посмотрел на кашу, потом на Сергея:
Не хочу.
Тарелка поехала по столику, чуть не соскочила. Сергей ловко поймал. Гриша встал на стуле, сунул пальцы в кашу.
Гриша, ложкой.
Нельзя, и всё равно сунул.
Гриша!
А!
Попытка ложкой. Гриша упрямо сомкнул губы. Из детской топот и появляется Артём, ещё растрёпанный.
Пап, а мама где?
В пансионате.
Это где?
Где отдыхают.
А нас не взяли?
Мама одна решила отдохнуть.
Артём обдумал:
От нас?
Просто отдыхать.
А бассейн там есть?
Не знаю.
Пап, а ты умеешь блины?
Мама делает по субботам блины. Сегодня суббота.
Семь утра четырнадцать минут.
Умею.
Он не умел. Загуглил блины простой рецепт. Первый прилип, второй получился. Артём ест блины с Рудь-сгущёнкой. Гриша с бананом.
В десять кофе, всё почти под контролем. Гриша играл в гостиной, Артём собирал конструктор. Светило сонное осеннее солнце над Харьковом.
В этот момент Гриша нашёл провод от телефона. Звук, потом падение. Сергей вскочил ноутбук чуть не улетел с края стола, но он успел. Кружка кофе вылилась на клавиатуру. Экран мигнул и погас.
Ёшкин кот прошептал Сергей.
Что? Артём в углу.
Ничего Бумажные полотенца где?
На кухне, на крючке.
Спасибо.
Промокнул. Клавиши залипли. Засыпал ноутбук рисом в пакете где-то прочел, что так спасают. В голове шумно, как на вокзале в Полтаве.
Пошёл за зарядкой в машину вернулся, а Гриши уже не было.
Артём, где Гриша?
Не знаю. Куда-то ушёл.
В коридор?
Может, да.
Шумит где-то.
Гриша!
Тишина. Потом в шкафу. Там Гриша, в платке Марины.
Это кто тут забрался?
Гисся, сказал, торжественно докладая о себе.
Обед пельмени Домашние. Артём не ест:
Раньше ел, сейчас не хочу. Хочу суп.
Не варил суп.
Папа всё может.
В холодильнике контейнер Бульон. Морковка, картошка, сварили. Тёма ел, сказал не как у мамы. Гриша спал с бутылкой, Сергей стоял у плиты с пельменями.
Пока Гриша спал, пытался спасти ноутбук клавиши не ожили, подключил внешнюю, кое-как работает. В детской снова тихо подозрительно.
Тёма рисует ракету на наволочке маркером.
Это подарок Грише.
На постельном не рисуют.
Зато красиво!
Марина бы поняла, но Сергей нет. Забрал фломастер, дал бумагу.
Погрузил бельё стирать: наволочку туда же.
Когда стиралка закончила, белое бельё стало нежно-розовым и фиолетово-лососевым. Вот чудо бытовое или кошмар сна.
Это из-за маркера? спросил он.
Может быть, осторожно.
Маме понравится?
Розовое красиво.
Белое должно быть белым
Но ведь розовое лучше.
Но у философского детсадовца нет ответа для взрослого.
В пять ужин хочется.
В шесть, говорит Сергей.
Но я голоден!
Возьми яблоко.
Не хочу
Когда мама вернётся?
В первый раз вопрос звучит прямо.
Завтра вечером.
Ты скучаешь по ней?
Скучаю.
И я. А Грише всё равно, только он не умеет говорить.
Ты уверен?
Он весь день говорит мам, а мамы нет.
Ты знаешь, наверное, прав.
Ты мог бы маму попросить остаться?
Мог, но не стал.
Почему?
Потому что она устала. Надо.
А дома она не может отдохнуть?
Кому как. Маму, наверное, так лучше.
Артём кивнул, успокоился.
Жареная картошка на ужин Сергей умеет её. С хрустом, с укропом. Все едят, как в Киеве в осеннюю непогоду после прогулки по Владимирскому спуску.
Ты умеешь готовить, папа.
Одно блюдо и уже хорошо.
После ужина начал мыть посуду, медленно. Казалось бы мыть тарелки, а чувствуешь груз дневной судьбы, которой раньше не видел. Всё, что делала Марина, вдруг стало осязаемо, как тёплый воздух в старой кухне на Сырце.
В семь пятнадцать Гриша засыпает на полу с машинкой.
Мам шепчет на выдохе.
Папа рядом.
Папа, повторяет, будто примеряет имя, и оно подходит.
Засыпает, уткнувшись в шею. Артём ещё смотрит мультфильмы.
Пап, ты завтра с нами?
С вами. Пока мама не вернётся.
В парк пойдём?
Пойдём. С Гришей.
Он медленно ходит
Пойдём медленно.
Лёг спать, укрыв Артёма, как приз в тихом бою.
В два ночи Гриша проснулся стоял в кроватке с лицом, будто мир рухнул.
Сергей носил его по комнате, думал о том, что Марина делает это каждую ночь. Не эпизод, а жизнь.
К четырём уснул снова, в шесть сорок восемь подъем.
Воскресенье померкшее не от погоды, а от усталости сна. Каша, чайник, пока дети спят. Выход в парк тридцать минут сборов. Гриша с трудом одевается, Артём не может найти ботинок.
В парке хорошо. Гриша идёт медленно к каждой луже, каждому голубю.
Смотри, говорит Сергей, кидая хлебные крошки. Жди.
Гриша замирает. Голуби подходят. Смотрит в упор во сне всегда можно сказать всё одним словом.
Птицы. Наши птицы, шепчет он.
На обратном пути Гриша быстро засыпает у Сергея на плече, Артём приносит домой камень.
Дома Маринин цветок в горшке засохший, но всё равно поливают.
Мама с цветами разговаривает. Попробуй.
Расти, говорит Сергей.
После обеда уборка. Гостиная, ванная, стирка проклятого розового белья. Гриша потом спит снова, устал после прогулки. В квартире шумная тишина перемешанная с мыслями, что “дом” это не покой, а бесконечная смена забот. Усталость подкралась туманом к шее, к плечам.
В шесть позвонила Марина.
Привет.
Привет.
Как ты?
Устала ушла, а теперь будто всё вернулось и стало светлее.
Дети в порядке.
Ты сам как?
Нормально, устал.
Молчание, тёплое.
Серёж, прости меня за пятницу начал он.
За что?
За то, что отдыхаешь дома. Я не понимал. Теперь понимаю. Не всё, но больше, чем раньше.
Хорошо. Это уже много, Серёж.
Она приехала к восьми в коридоре раздались объятия, голос Артёма, Гриша тоже проснулся.
Марина вошла в комнату выглядела спокойно, как после долгого сна вне времени.
Мам, сказал Гриша с надеждой.
Я здесь, взяла его на руки, он уткнулся носом.
Всё нормально? спросил Сергей.
Всё хорошо.
Суп сварил. И картошку от обеда.
Суп? удивилась Марина.
Артём одобрил.
Не так, как у тебя вставил Артём, но всё равно вкусный!
Марина рассмеялась. Впервые за долгое время по-настоящему.
Ужинали на кухне, Артём делился историей про розовое бельё Сергей пожал плечами.
Фломастер в стирке.
Замачивал Белоснежкой?
Да.
Поможет
Наволочка с ракетой осталась?
От ракеты только призрак.
Папа сказал испорчено, а я хотел подарок.
Идея была хорошая. Холст только не тот.
Гриша ел суп, периодически глядя на Марину, будто проверяя её наличие.
Сергей после ужина помыл посуду без просьб просто так, потому что теперь знал, зачем.
Когда Марина вышла из детской, он всё ещё мыл последнюю кастрюлю.
Спасибо, сказала она.
За что, Марин?
За это тоже.
Он вытер руки, посмотрел на неё.
Ты давно устаёшь? Или только последнее время?
Марина подумала, облокотилась о холодильник.
Давно Просто раньше считала, что так надо. Потом что ты дома, но как будто тебя нет. Вот этой части общего не хватало.
Сергей слушал. Затем неуклюже начал:
Я теперь хочу больше помогать. Не только раз в год.
Марина улыбнулась как-то мягко.
Тогда давай договариваться точно. Субботы и воскресенья твои утра. Я сплю. Ужин в будни по очереди.
Умею только картошку.
Научишься.
Договорились.
Из комнаты Артёма тонкая полоска света. Листается страница.
Читает, сказал Сергей.
Читает, повторила Марина.
Иди спать. Я проверю Тёму.
Он заглянул в комнату.
Почитал?
Немного спрятал книгу.
Про что книга?
Про корабли. Пап, а мы когда-нибудь поплывём на корабле?
Может быть.
Мама говорит может быть, когда не хочет говорить нет.
Я так говорю, когда не знаю.
Ладно, кивнул Артём, улыбнулся. Спокойной ночи, пап.
И я рад, что мама вернулась. И что вы не ссорились на кухне.
Сергей ощутил, как слова доходят до самого сердца.
Постараемся, Тём.
Он выключил свет, прошёл через зал, проверил Гришу тот спал с мишкой. Марина в спальне с книгой.
Он лёг рядом. Некоторое время тишина была почти материальной.
Марин, в Тихой пристани утки были?
Были. Глупые, доверчивые.
Тёме бы понравилось.
Может, поедем всей семьёй.
Тишина. В доме спят дети. На улице сон воскресного вечера.
Завтра твоя очередь ужин готовить, сказала она сонно.
Картошку умею.
И я люблю картошку.
Ладно.
Ладно спокойной ночи.
Утром понедельника Сергей встал в полседьмого. Все спят. В кухне только он: чайник, каша, рассвет над тёмной Харьковской улицей.
Но уже всё чуть иначе. Не громче, не тише просто иначе.
Он потрогал засохший цветок земля влажная. Лист чуть зеленее.
Расти, сказал Сергей цветку, или себе.
Чайник щёлкнул, за стеной заговорил Гриша. Все вот-вот проснутся. И начнётся день заново, полный звуков, задач и маленьких мечтаний, в которых даже кофе с крошками уже надежда на тишину и движение вперёд.