Сын объявил днём, что вечером приедет не один, а с девушкой. Говорил осторожно, с какой-то значимостью, будто тщательно подбирал слова. Я переспросила, надолго ли гости, а он смутился и промямлил, что хотят просто познакомиться, ничего особенного, но по голосу я сразу поняла для него всё очень серьёзно. Сказала, что буду рада, и после разговора почему-то сразу двинулась на кухню, хотя делать там было мало что.
Решила испечь бисквитный рулет с кремом. Пока крутила тесто, размышляла, какая она может быть современная, активная, может, болтушка, а может наоборот, тихая-мирная. О губах ещё и не думала.
Зашли они, сын первым переступил порог, за ним девушка. Он сказал:
Мама, познакомься, это Мирослава.
Я подняла взгляд и всё внутри как замерло. Первое, что бросалось в глаза губы. Огромные, яркие, будто надутые насосом, блестят. Настолько, что я в замешательстве не знала, куда деть глаза: взгляд всё время непроизвольно возвращался.
Девушка протянула тонкую руку:
Очень приятно.
Я улыбнулась автоматически и подумала: если бы моя покойная свекровь увидела такие губы, то неделю бы только об этом и говорила с соседками по лестничной клетке. Для моего поколения такие губы не мода, а чистое недоумение.
Сели за стол. Сын сразу засуетился: подвинул ей стул, спросил, не дует ли, удобно ли. Она уложила смартфон рядом с тарелкой без телефона как без рук и стала рассказывать о себе:
Я слежу за правильным питанием. Сейчас по-другому нельзя.
Верно, отвечаю. Здоровье важнее всего.
Мирослава согласно кивнула:
Я даже хлеб не ем почти.
Я снова кивнула, хотя подумала: если бы я всю жизнь хлеба не ела, вряд ли бы была человеком хорошим.
Когда принесла рулет, сын обрадовался:
Мама, сама делала?
Ну, не заказывать же, усмехнулась я.
Мирослава посмотрела на рулет, потом на меня, потом снова на рулет и губы скривились, будто увидела что-то подозрительное.
Красиво, конечно. Но ведь это одна сплошная сахарная и жирная масса. Калорийная бомба!
Я постаралась промолчать. Сын неловко хихикнул:
Мамина выпечка всегда вкусная.
Верю, спокойно сказала Мирослава. Просто я такое не ем.
И вот тут я почувствовала, как у меня внутри что-то закипает. Дело было не в рулете, не в словах, а в интонации. Перевела взгляд с сына на неё и вдруг поняла: если опять промолчу считай, всегда буду молчать.
Чашку поставила чуть громче, чем надо, и спокойно проговорила:
Ну, каждому своё. Мы, видно, попроще.
Она посмотрела своими большими глазами поверх огромных губ и улыбнулась, будто вообще не поняла, что происходит. А я уже знала: вечер только начинается и, похоже, скучно не будет.
Моя фраза повисла в комнате. Сын уткнулся в чай. Мирослава отхлебнула воды и, уже без улыбки, внимательно посмотрела на меня.
Я никого не хочу задеть, сказала она. Просто сейчас другое время, мы больше заботимся о здоровье.
Я тоже думаю о здоровье, отвечаю. Просто раньше здоровье измеряли не калориями.
Сын встрял:
Мам, ну не начинай
Я посмотрела на него: видно, парень мечется, пытается остаться хорошим для всех и страшно боится ошибиться. Не жалко и не обидно стало, а даже смешно и грустно.
Мирослава снова на рулет покосилась:
Не понимаю, зачем так много сладкого готовить. Это ведь вредно.
Тут я вилку отложила и сказала так, что сама себя не узнала:
Я тоже не понимаю, зачем делать губы, которыми есть трудно. Но я же не осуждаю.
Сын поднял глаза:
Мама
Мирослава покраснела, и её губы стали ещё заметнее. Коротко сказала:
Это не Ваше дело.
Именно, кивнула я. И мой рулет не Ваш.
Наступила пауза. Телефон на столе завибрировал, никто на него не взглянул. Сын выглядел так, будто вот-вот убежит из комнаты. Я села и вдруг поняла: впервые за много лет сказала то, что думаю, а не то, что должна.
Мирослава первой встала:
Спасибо за ужин, мне пора.
Конечно, ответила я. Никого не держу.
Сын пошёл провожать. В прихожей шептались, слышала обрывки: его раздосадованное «ну подожди», её резкое «видел, как она со мной разговаривает?» Дверь захлопнулась в квартире наступила тишина, что слышно как тикают стенные часы, которые давно собиралась отвезти на помойку.
Сын вернулся минут через десять. Сел за стол, уставился на рулет:
Зачем, мам, ты так?
А как надо? Притворяться, будто мне всё нравится?
Он устало вздохнул, рукой по лицу провёл:
Ты не понимаешь сейчас всё иначе.
Я одно понимаю: если в дом заходят и первым делом блюдо называют «калорийной бомбой», дело не в здоровье. Это вопрос отношения и уважения.
Он долго сидел молча, потом тихо:
Она сказала, не придёт больше.
И не надо, спокойно сказала я. Я к ней тоже не собиралась.
Сын вдруг устало усмехнулся:
А знаешь, я и сам иногда устаю от этого постоянных подсчётов, запретов.
Я подвинула ему тарелку:
Тогда поешь. Попей чай, пока горячий.
Он взял вилку, отломил кусочек, зажмурился от удовольствия:
Вкусно!
Мы посидели молча, только теперь молчание было другим. Потом сын встал, обнял меня:
Ну и характер у тебя.
А у тебя что, не характер? улыбнулась я.
Сын ушёл поздно вечером, а я ещё долго сидела на кухне. Доедала рулет, слушала тиканье часов и думала: мир меняется, и не обязательно подстраиваться под всё новое. Иногда главное остаться собой, даже если окружающим это кажется неправильным.