Я удочерила дочь своей лучшей подруги после её внезапной смерти и вот, когда девочке стукнуло 18, она заявила: «Собирай чемоданы!»
Меня зовут Галина, и, кажется, я всю жизнь тренировалась к роли суперматери. Выросла я в детском доме в Николаеве вот уж школа жизни, где кровати скрипят от каждого кошмара, а компот разбавляют наполовину водой. Родителей там не давали, максимум случайного воспитателя, который забыл твое имя до полдника. Но у меня была Варя подруга, с которой мы делили всё: от последней карамели до мечты, что однажды выберемся отсюда и заведём семью не хуже, чем в мыльных сериалах про Москву.
Когда нам исполнилось по 18, систему мы покинули, как птенцы из гнезда (хотя скорее как котята в окно). Варя устроилась оператором на телефоне в киевскую компанию, я разносила борщ в ночном кафе. Вместе сняли крошечную квартиру в Броварах, где ванну выполнял тазик, а газовая колонка жила своей жизнью, регулярно пугая гостей. Но это был наш дом, впервые никто не мог выгнать нас взашей.
Через три года Варя прискакала ночью с глазами белками и сказала: «Галя, я беременна, а этот оболтус Серёжа даже трубку не берёт!». Через сутки номер её благоверного стал недоступен, как горячие пирожки в пост. Родных у неё не было, осталась только я и лёгкая паника размером с Черное море.
Я водила Вару по врачам, отлавливала приходы паники, смотрела, как она за восемь часов превращается из девчонки без понятия в тётку с виду усталую, но до ушей счастливую. Так на свет появилась Мария нос от Варвары, характер от меня. Нет, правда: упертая с рождения, орала как на репетиции хора.
Пять лет прошли как спринтерская дистанция: кто-то работал, кто-то болел, кто-то (то есть я) учился собирать деньги на очередной праздник и писать на торт “С днюхой, Мария!” вместо стандартного “С Днём Рождения”. Втроём мы были как тройка на санях: несемся против метели и надеемся на лучшее.
А потом Вара не доехала до работы её сбил маршрутчик на перекрёстке. “Мгновенная смерть,” сказал следователь, будто должен было это меня утешить. Марии пять. Она то и дело спрашивала: когда мама вернётся? Я не знала, что отвечать, кроме “скоро”.
Через несколько дней после похорон в дверь постучали соцслужбы. Женщина с папкой, вечно зудящим голосом: “Родственников нет, взять девочку некому. Передадим государству, мол, вы и так тут, но” “Нет! Нет-нет-нет,” возразила я с напором украинской трёхлитровой банки. “Я её крёстная. Да хоть африканская, но теперь и юридическая. Оформляйте!”
Полгода бумажек, допросов, курсов по-скороспелому родительству и бесконечного детского “Ты меня тоже бросишь?” и вот, мне вручают официальный документ. Мария смотрит огромными глазами: “Ты теперь мама? Навсегда?” “Навсегда,” отвечаю. Она сразу: “Можно тебя называть мамой?” А я в слёзы, ну прёт из меня эта сентиментальность. Собрали новую семью собственной сборки хуже, зато надёжнее.
Расти было как ехать на санях по февральскому гололёду: где-то мимо пролетают успехи, где-то ссоры, хлопанье дверьми. Бывали вечера, когда Маша рыдала по Варе, а я по себе прежней. Но утром обязательно случался повод для смеха: например, если вместо молока к овсянке я наливала компот, а Мария принюхивалась и делала вид, что так даже вкуснее.
Первая школьная роль, первый кавалер-лохматик, первая двоечка “по-биологии”. Мария шла по жизни с размахом из книжного магазина возвращалась ухоженной, пахла кофе и чужими страницами, рассказывала о каждом клиенте, как о будущем лауреате Нобелевки. Глееееее!
В 18 лет устроили пир пришли друзья, мои подруги по “борщевому цеху”, соседка тётя Люся с домашними варениками, все смеются не по делу. Мария сдула свечи, загадала желание, но не выдала, как и положено барышне со стажем.
Вечером затеяла разговор важный: “Мама, давай поговорим”. Я напряглась: мало ли, взрослый человек, новая жизнь на носу, ладно если мальчик, хуже кредит.
Она долго не смотрела в глаза, потом выдала: “Я получила доступ к маминым деньгам, все эти страховки, накопления, украинские гривны” Я промолчала: пусть распоряжается, она заработала этим горем.
И тут: “Собирай вещи”. Я чуть не рухнула страх растянулся в животе, как неудобные сапоги. Неужели она хочет выгнать меня? “Ты меня выгоняешь?” “Нет! Подожди” тут она вручает конверт, а там письмо с каракулями:
“Мама! Ты 13 лет только мной и жила работать по ночам отказывалась, отношения заводить не спешила, свою мечту о Южной Америке за ради моих брекетов похоронила. Пора тебе вернуть себя! Я купила билеты в Аргентину и Бразилию всё по списку, который у тебя прятан в шкафу с девяностых. Поехали на два месяца, халява! Только собирай вещи, через девять дней улетаем!”
Я в шоке, слёзы текут, а она уже снимает мою реакцию на телефон: “Вот это контент для Инстаграма, да, мам?” Обнимаемся, плачем не отпускаем друг друга, как будто упустим счастье. “Ты меня до инфаркта довела!” “Извини, но это было супердраматично!”
И вот мы реально, тётки из Броваров, вскочили на самолёт, чтобы вдвоём пялиться на звёзды над Буэнос-Айресом, путаться на рынках, танцевать под какие-то никому неведомые латино-хиты, фотографироваться на миллион раз и поесть всего самого острого, что я еле выдерживала, а Маша подбадривала своими едкими шуточками.
Нашли себя где-то на маленьком пляже, смотрели на большие звёзды, и она спросила: “Мама, а думаешь, Варя была бы горда?” “Конечно, доченька. Точно гордилась бы обеими нашей маленькой семье”.
Мне теперь сорок, и я слишком долго жила, думая, что меня унесут, бросят, поменяют на кого-то. Но Мария показала главный секрет: семья это не кровь и не узы. Это твой ежедневный выбор. Самый трудный, но самый верный.
Спасибо, что читаешь мою историю. Делись своими мыслями и расскажи а ты бы решился уехать к чёрту на куличики с тем, кого сам выбрал себе в семью?