Пять условий
Две его свояченицы, громких и видных дамы, заходили издалека: обсуждали погоду, жаловались на неурожай, но вскоре, с тяжкими вздохами, дотягивались до главного.
Алёна, да ты пойми, наш Петров замечательный мужик! начинала одна, выкладывая на стол гостинцы: банку мёда и кусок свежего творога. Не пьёт, работает с утра до вечера. Дом полная чаша: трактор свой, пасека, две коровы. Да одному-то тяжело.
Женская рука ему ох как нужна, подхватывала вторая, окидывая взглядом мою чистую, хоть и скромную, маленькую комнату.
В нашем селе, Михайловке, даже воробьи знали: вдовец из соседней деревни ищет не столько жену, сколько бесплатную рабочую силу. Именно поэтому их приторные речи вызывали у меня только раздражение.
Ну да, по характеру он крутоват, соглашалась тётя Дуня, местная сплетница, которая после ухода свах заходила «узнать новости». Зато не альфонс. А тебе, Алёна, уж сорок два часы тикают. С твоим норовом Кому ты ещё нужна?
Я молча вытирала тарелки полотенцем, стараясь не показать дрожь в руках. Всю жизнь я отдала этому дому. Мама долго болела, я ухаживала до последнего дня. Потом слёг отец.
Брат Гриша мотался вахтами, деньги присылал, а вся чёрная работа, все недоспанные ночи лежали на мне. Да я и не жаловалась это был мой долг, мой дом.
Я знала тут каждую трещинку, каждый скрип половиц. А теперь, когда родителей не стало, и я осталась одна, все кругом смотрели на меня с такой липкой жалостью, словно я бесхозная посудина. Старая дева, ни к селу ни к городу.
Не пойду, отрезала я тёте Дунe. Пусть работницу наймёт, и платит ей. Я наёмной силы не нанималась!
Про Петрова и первую его жену, тихую Танюшу, сплетен хватало. Одни говорили в могилу за работу загнал, других и слушать страшно. Другие будто она просто долго болела, а он не знал, как подступиться с добром, вот и уходил с головой в хозяйство. Как там ни было, ясно одно жить с ним не сахар.
Но жизнь, как всегда, любит злые шутки. Через неделю после визита тёти Дуни мой брат Гриша вернулся с вахты не один. Привёл домой Любу, женщину с глазами-хищниками и волосами цвета выжженной соломы.
Знакомься, Алёна, это Люба. Жена моя, теперь тут жить будет, пробурчал Гриша, пряча отчаянные глаза.
Люба смерила меня взглядом с головы до ног, будто я ненужная табуретка, которую надо либо выкинуть, либо загнать на антресоли.
Первые дни с ней сущая пытка. Она щелкала каблуками по моим натёртым до блеска полам и постоянно делала замечания:
То герань мешает, то занавески «бабкины», то пахнет в доме «старостью». Я молчала, зубы стискивала. Ждала, что брат за меня заступится. Но Гриша только телился за ней, поддакивал всему.
Развязка наступила на четвёртый день.
Алёна, сказала Люба за ужином, ковыряя вилкой мою картошку, ты бы свои банки с огурцами из подвала куда убрала. Мне солярий нужен Гриша обещал купить.
И вообще, нам тут тесно. Дом большой, а две хозяйки это ж Может, ты себе угол подыщешь?
Я посмотрела на брата. Он уткнулся в скатерть, хмурился. Изменник Жизнь отдала этому дому а теперь, выходит, ищи себе угол.
Меня аж передёрнуло от обиды и злости. Я встала, молча вышла на крыльцо и села на холодные ступени.
Вечер был тихий, веяло дождём и гнилой листвой. Мне настолько стало горько и одиноко, что если бы не гордость, я бы заревела от полного отчаяния.
И тут, как по заказу судьбы, в свете фонаря появился знакомый зелёный УАЗик Петрова. Медленно подкатив к воротам, он тормознул.
На сей раз его не сопровождали свахи. Сидел за рулём тяжёлый, мрачный, с лбом под кустистыми бровями. Смотрел на меня, как деревенский торговец на бычка перед покупкой оценивающе, без намёка на улыбку.
Вышел, подошёл к калитке, но входить не стал.
Ну чего, Алёна? пробасил без приветствий. Долго ещё упираться будешь? Хозяйство стоит. Руки женские нужны.
Его прямота и хозяйский тон, в которых ни капли романтики, должны были меня рассердить. Но сейчас, в тот вечер, я почувствовала, что злюсь на брата, наглую невестку и судьбу одновременно, до темноты в глазах. «Служанка понадобилась? Ну держись!»
А что, если соглашусь? вдруг сказала я, голос прозвучал хрипло.
Петров удивлённо изогнул брови.
Так собирайся, буркнул. Чего тянуть? Завтра в ЗАГСе отметимся.
Деревня ахнула. Наутро, когда я с одним чемоданчиком шла к УАЗику, соседки у колодца крестились и крутили пальцем у виска.
Совсем Алёна рехнулась! Он же душу вынет, раба ищет, а не жену!
А я головою выше иду, ни на кого не смотрю.
Ещё увидите, думала я. Устрою я вам спектакль!
Роспись буднично, в районном ЗАГСе. Ни гостей, ни белого платья. Петров привёз меня в свой дом в Колпаково.
Дом да, богатый: кирпичный, двухэтажный, железный забор. Но внутри кобла-бардак холостяка: полки пыльные, окна мутные от грязи, на кухне гора немытой посуды и сухая корка чёрного хлеба. Пахнет киселью и табаком. В воздухе уныние.
Петров кинул ключи на стол, не разуваясь, проследовал к себе.
Ну, хозяйничай! К обеду чтоб еда была. А я на пасеку. Вечером баню натопи.
И ушёл. Как будто не жену привёл, а домработницу снял на месяц.
Я стояла одна в этой берлоге. Хотелось сбежать. Подумала: Ну его, хоть бы сарай тёти Дуни только не здесь, где меня за человека не считают.
Но глядь отражение моё в треснувшем зеркале серванта Усталая тётка с больными глазами.
Не-ет, сказала я себе. Решилась держись. Это битва за выживание, все средства хороши.
Я ни обед не варила, ни баню не топила. Достала из чемодана свою лучшую скатерть, белую, с вышивкой от мамы. Натянула чистую синюю платьюшку, которую хранила на праздники. И села за стол, руки на коленях сложив.
Петров вернулся затемно, злой и голодный. Застыл на пороге.
Что такое?.. ошалев, переводил взгляд от холодной плиты к нарядно накрытому пустому столу, потом на меня. Алёна! Ты что, с ума сошла? Где ужин? Почему баня не топишь?
Вошёл тяжёлый, с глазами налитыми злостью.
Кого я в дом привёл? Мне работница нужна, а не барыня в чистом платье!
Я сидела прямо, хоть сердце колотилось. Голос мой был спокоен:
Сядь, Петров.
Он будто обомлел. Задумался, но сел. Люто отодвинул табурет напротив.
Ты ведь служанку искал, Пётр Игнатьевич? говорю ясно. Объявление надо было в газету давать!
А ты женился на мне, Алёне Сергеевне. А я тебе не работница, а жена. Поговорим, пока не поздно.
О чём ещё? заурчал он. Мне бы поужинать!
Вот условия, Пётр. Прямо сейчас, на первый вечер. Не понравятся завтра же сваливаю на вокзал в Михайловку, смейтесь ради Бога, хоть громко. Вторую жену в первую же ночь упустишь!
Он задышал как паровоз, кулаки налились. Но перспектива стать посмешищем сработала.
Первое, загибаю палец. Я не твоя прислуга. Я хозяйка! Значит делаю то, что хочу и когда хочу, по-человечески попросишь сделаю, прикажешь ни за что.
Петров округлил глаза, опешил от наглости такой.
Второе. Деньги на хозяйство в совместном доступе.
Эта сахарница, показала на фарфоровую баночку, тут будут деньги на еду и прочие расходы. На хлеб с солью у тебя выпрашивать не стану!
Ну, хмыкнул, разоришь ты меня, вижу!
Не разорю, экономней меня не сыскать. А унижаться не позволю.
Третье. Голос на меня не повышай! Ни-ког-да! Закричишь уйду. Крика с детства не выношу.
Всё? ехидно спросил он.
Не всё. Четвёртое по воскресеньям я отдыхаю. Как все нормальные люди. Генеральных уборок и стирок в этот день не потерплю. Хоть гуляй, хоть бери бутерброды и в лес. Я тебе не ломовая лошадь!
И последнее, пятое спать буду в гостевой. Пока самой не решится иное.
Он долго молчал, стрелка на часах отстукивала минуты. На скулах у него ходили жилки. Всё своё командирское нутро боролось с чем-то новым быть может, с удивлением.
Наконец тяжело вздохнул.
А не соглашусь?
Вот у двери чемодан, показала я. Даже не разбирала
Он перевёл взгляд на мой синий чемоданчик. Затем на меня. Затем на свои огромные землистые руки.
А есть-то что? глухо выдохнул, изо всех сил глядя в стол.
Есть. В холодильнике колбаса и яйца. Сковородка в шкафу. Сам разогреешь. Я устала пойду отдыхать.
Оставила я его на кухне, спиной чувствовала взгляд тяжелый. Подумала: вот сейчас разнесёт тут всё, выгонит! Но сзади тихо. Только спустя минуту брякнула сковородка.
Заперлась я в маленькой гостевой, поплакала минут тридцать в подушку. Что я наделала? Завтра он меня спровадит.
Но наутро первым делом увидела на столе кружку с чаем уже холодную, но с чаем. И записку. На клочке газеты, кривыми буквами: На пасеке. Деньги в серванте, в кружке. Купи хлеба.
Смотрю не верю себе. Он что принял условия? Или буря на подходе?
Так и началась эта наша странная жизнь, похожая на минное поле. Первые недели Петров молчал, хмурился, иногда взрывался, но тут же замолкал, если я клала ложку, кивала на дверь. Проверяла я его он меня.
На хозяйстве порядок я наводила по-своему, не как батрачка. Вымыли окна и в доме стало светлей и радостней; постирала бабкины занавески белые, ажурные, ни капли не старостью. Навела блеск везде.
Разбирая шкаф, нашла коробку с фотографиями. На многих его первая жена, Таня, хрупкая, заплаканная. Мне стало её ужасно жаль. Я сложила фото, убрала подальше его прошлое.
Я стряпала, пироги пекла: аромат разгонял разруху. Но когда он садился за стол, я рядом, а не у плиты на посылках. Ели мы в тишине.
Тишина эта густела, но постепенно он перестал тащить грязные сапоги через всю кухню, начал хоть чашку мыть. Мелочь, а приятно!
Деревня гудела. Соседки через забор высматривали: ушла ли я в подполье от жизни.
Ну как он, Алёна? Дурит? Сердит? любопытствовали.
Живу потихоньку, улыбалась я и уходила в дом, оставляя их в раздумьях.
Перелом случился через месяц. Тяжёлый дождливый день, Петров с трактора пришёл измазанный, злой:
Алёнка! крикнул с порога так, что стекла задрожали. Воды нагрей, быстро!
Я сидела, вязала на кресле. Медленно подняла взгляд:
В бане горячая вода, Петр. Ты сам утром затопил, помнишь?
Не учи меня! заорал он, и вены на шее вздулись. Сказал подай воды сюда, в таз! Мне бегать по грязи? Жена ты, или кто?
Вот оно, настоящее лицо! Я молча отложила спицы, подошла к вешалке, спокойно взяла платок.
Куда это ты? удивился.
Домой, соврала. Или на вокзал. Я предупреждала. На коров можешь кричать, но не на меня!
Взялась за дверь темень хоть глаз выколи, дождь стеной.
Стой! крикнул, уже испуганно. Куда ночью, дурында?! Заблудишься!
Лучше под дождём, чем с грубияном, сказала я и распахнула дверь. Холодок пронёс по дому аромат мокрой земли.
Тут произошло странное. Петров, этот медведь сельский, одним шагом пересёк комнату и загородил дверь, прижав меня своей тушей. Только не ударил! Стоял, дышал мне в лицо, смотрел в глаза Там был не гнев, а отчаяние и страх.
Не уходи, хрипло вымолвил. Алёна не уходи. Я по-другому не умею, не научен. Отец так жил, дед. А с Таней она молча всё терпела. Думал, так и надо. А ты как острый нож.
Так не точи об меня ножи, прошептала я. Живи рядом. Я не враг. Я тепла хочу. И ты хочешь вижу по глазам. Зачем злишься?
Вдруг прижался лбом к моему плечу. Тяжёлый, пахнущий соляркой и дождём. Плечи дрожат
Устал я, Алёна один совсем. Думают злой жмот, а я просто тяну всё на себе. Детей разогнал ветер, только денег просят Хотел бабу попроще, чтоб помогала А ты
А я попроще не буду, впервые положила руку ему на голову, иди мойся, Пётр. Я ужин разогрею.
В тот вечер поговорили впервые по-настоящему. Не про скотину, не про огород. О жизни. Он рассказал сколько тяжело одному, отчего первый раз ожесточился. Про Таню. Она ушла не из-за работы, сердце больное было прятала, не жаловалась, всё тянула сама. Он, балбес, даже гордился: «Видали, какая у меня баба!» не замечал, как она гаснет.
Прошло полгода. Жизнь у нас изменилась. По воскресеньям мы отдыхали: ездили на базар в райцентр, гуляли по лесу. Пётр оказался интересным рассказчиком каждую травку знал, каждую птицу.
Однажды на базаре надел он новую рубаху, подаренную мной, даже галстук нацепил, пусть и криво. Шёл рядом, гордый, под руку меня держал.
И тут, у отдела Одежда, встретили тётю Дуню из Михайловки. У той челюсть отвисла.
Алёна! Это ты? Развела дом глаза радуются! А Пётр Игнатьевич как помолодел!
Пётр усмехнулся под усы, обхватил за плечи:
А как же! Жена золото! Хозяйственная, красавица! А вашим ворчливым бабам впору учиться.
В тот день он купил мне пуховый платок белый, мягкий, дорогой. Сам выбрал. Продавщица суёт попроще, а он рукой: «Мне для жены только самое лучшее!»
Носи, проворчал, садясь в машину. Чтоб не мёрзла.
Через пару недель у нас гости: брат Гриша со своей Любой. Та уж рассыпалась в любезностях:
Ой, Алёна, как у тебя тут здорово! Прям дворец! А Пётр Игнатьевич хоть сейчас в министры!
А сама смотрит завистливо.
Гриша вот работу потерял, вслух мечтательно, может, к вам переселимся временно? У вас же места!
Пётр молча ставит чашку на стол:
Места у нас много, да не для вас. Моя жена из-за вас чуть не осталась без угла. Нашла теперь её дом. А ваш угол в Михайловке. Так что, дороги дорожите!
Любу как ветром сдуло. Гриша что-то там про родню бубнит, да за ней ковыляет.
Закрыв дверь, Пётр взял мою руку в огромную ладонь:
Делать им тут нечего. Больше никому тебя не дам в обиду. Никому!
Так и живём. У него, конечно, не сахар характер, бурчит порой, командует. Но теперь я знаю секрет: только начинает повышать голос я строго:
Пётр, условие номер три
И он, этот грозный мужик, машет рукой, вздыхает и идёт чайник ставить.
Потому что уважение дороже бесплатной службы. А любовь, оказывается, растёт даже на самом каменистом поле если вовремя выполоть сорняки обид и поставить правильные условия.
В общем, вышла не просто борьба характеров, а соглашение с совестью, с судьбой. Думаю, выиграла я не битву, а счастье
Вот такая вам жизненная история! Оставляйте комментарии, ставьте сердечки, если понравилось! Спасибо, что читаете мои сказки!