Дневник Марии Петровны, Киев, июль
Сегодня всю ночь не могла уснуть в голове снова прокручивала наш с Татьяной Аркадьевной ужин четыре дня назад. Сердце до сих пор ноет, хоть внешне я спокойна.
“Что за бурда? Цвет у твоего борща какой-то тусклый, а запах Мария, ты туда швабру уронила?” так когда-то, в первый наш совместный ужин, свекровь прокомментировала мой фирменный борщ. Она с таким видом копошилась ложкой в тарелке, словно искала вещественное доказательство преступления, потом со вздохом отодвинула тарелку и на скатерти разлетелись капли густого навара. Белоснежная скатерть, которую я так долго крахмалила, сразу запачкалась.
Я стояла на кухне, держала вафельное полотенце и молчала, хотя внутри все горело от обиды. В комнате царила тяжелая тишина, только муж Виталий тихонько сопел, уткнувшись в тарелку, надеясь, что мама забудет про него, а часы с расписной матрешкой размеренно тикали.
“Мария, это борщ по бабушкиному рецепту, с говядиной, фасолью и домашней сметаной. Виталий его очень любит”.
“А Виталик у нас ест все подряд, хоть кору с майонезом”, хмыкнула свекровь, отодвигая тарелку сильнее. “Я не для того желудок берегла, чтобы есть это! Помои, а не еда только свиней у села так кормят. Переварила да переквасила, овощи в пюре обратились!”
Виталий бросил на меня виноватый взгляд, но возразить не смел. Тридцать девять лет мужчине, заместитель директора в банке, но перед мамой будто мальчишка-шестиклассник у директора. “Мама, вкусно же, Мария старалась!”
“Стараться мало!” отмахнулась Татьяна Аркадьевна. “Талант нужен! Или хотя бы уважение к продуктам. Мясо-то ты где брала на рынке? Жесткое, как резина. Ладно, приноси второе, если еще не испортила. Чай хоть нормальный есть, или опять пыль на дне стакана?”
Я смотрела на нее и чувствовала, как рвется внутри тугой узел. Пять лет брака пять лет угождений, лестных улыбок, уборки у нее дома во время обострения ее спины, закупки лекарств, терпения насчет моих волос и работы. Но кухня всегда была ее территорией, а я захватчицей.
Слово “помои” сломало все. Я молча подошла, взяла ее тарелку, не повышая голоса.
“Стала стыдно? Вот и правильно, вылей в унитаз. Второе давай”.
“Второго не будет”, спокойно ответила я, вылила борщ в раковину и смыла пережитое вместе с густым супом.
“Что значит не будет?” опешила она. “Я голодная приехала! Через пол-Киева добиралась!”
“Вы сами сказали, что мои блюда помои. Я не могу травить вас. У нас вся еда моего приготовления. По вашей версии не для людей. Так что кушайте хлеб или пейте чай. Вода в чайнике”.
Виталик едва слышно прошептал: “Мария, брось, маме тяжело с дороги”, а я лишь устало глянула на него: “Тут не шутка”, и ушла.
Долго сидела в спальне, ощущая дрожь в коленях. Наверное, в тот вечер я стала взрослой.
Последующие дни жили мы странно. Виталик был тише воды. Пару раз просил “понять маму” мол, “в возрасте, добра желает”. Я не спорила, не кричала, просто достала из ящика документы на квартиру: “Эта квартира куплена в ипотеку. Мы оба платим, оба собственники. Это дом мой так же, как твой. В моем доме оскорблений терпеть не буду. Мама пусть приходит, но готовить, прислуживать и слушать обидные слова я не стану. Никогда”.
Виталик молча ушел на балкон. Он не был бойцом, выбирал ускользать от конфликта. Но в этот раз уклониться не получится.
Приближался его день рождения. Обычно я готовила салаты, наваристые голубцы, фирменный медовик. Татьяна Аркадьевна ходила вокруг стола, придиралась: “Колбаса ветреная”, “сыр нехороший”, “салаты все пересолены”. А в этот раз я решила по-другому.
“Виталик, субботу заказала столик в кафе. Будет проще”.
“В кафе? Мама такое не любит”, удивился он.
“Кто хочет придет. Хочешь закажи пиццу домой. Я для твоей мамы больше не готовлю”, сказала я твердо.
На самом празднике Татьяна Аркадьевна пришла с контейнером еды из дому, громко сообщив при всех: “Я рисковать желудком не стану”. Сидела, ела, делая вид, что страдает. Я пила бокал белого вина и спокойно болтала с киевской золовкой о новых фильмах.
Через месяц был ее внезапный визит в пятничный вечер. Мы с Виталием только вернулись с работы, на плите дошла до готовности солянка любимая Виталика, с копченостями, лимоном и оливками.
Свекровь вошла как хозяйка: “Зашла, думаю, проведаю. Что так пахнет? Горело что ли?”
“Добрый вечер”, ответила я сухо. Накрыла на кухне для нас две тарелки супа, хлеб, сметану.
“Виталь, к ужину!” позвала я.
“А маме?”
“А мама только что сказала, что у меня все пригорело. Значит, ей не стоит есть ‘помои’. В холодильнике есть йогурт и яблоки”.
Виталик покраснел, тихо сходил к маме, вернулся есть солянку молча.
Свекровь пришла на кухню позже и саркастично спросила: “Ну что, накормила тебя супруга? Не отравился?” “Все вкусно, мам”, ответил он вдруг твердо. Она взяла воды и ушла.
Потом обнял меня на кухне: “Прости, я слабак” “Ты просто сын, но больше я не буду позволять унижение ни от кого”.
Война пошла вяло, но упорно. Татьяна Аркадьевна всем жаловалась. Тетя из Харькова назидала меня, золовка строчила сообщения. Я больше не реагировала не из мести, а потому что выросла.
Летом встал вопрос о даче под Обуховом. Формально свекровина, но пять лет мы с Виталиком вкладывались в ремонт, я разбила палисадник, вырастила томаты.
В мае был “семейный совет”. “Я решаю жить тут все лето. Виталик, будешь возить меня на рынок. Мария, готовь график посадок. Кухню перекрасить зеленый раздражает!”
Я остановилась, вспомнив, как шлифовала стены и радовалась фисташковому цвету.
“Татьяна Аркадьевна, в июле мы хотим приехать сюда с друзьями”.
“Какие еще друзья? Тут тишина нужна, а не пиршества. И вообще, это моя дача. Вам тут только работать!”
Виталик попытался возразить, но мать перебила: “Ты сын обязан помогать. Или деньги мне за ремонт предъявишь? Это она тебя настраивает!”
Я аккуратно сложила тряпку: “Хорошо, раз так живите, как хотите. Готовить и полоть грядки под вашим руководством не буду. Сережа, собираемся домой”.
“Как домой, шашлыки же хотели!” “В парке пожарим. Здесь нас видят только как рабочую силу. Я больше не буду”.
“Оставите меня одну? А огород? А вода?” “Наймете помощника. Деньги, что давали на коммуналку, теперь останутся у нас”.
Я села в машину, Виталик за руль. “Мам, я воды натаскаю, еды оставлю. В следующие выходные приедем проведать”.
Весь отпуск провели без огорода отдых, шашлыки на прокатной базе, речка. Я впервые за пять лет почувствовала легкость. Виталик повеселел, хотя мама звонила, жалуясь на спину и “Высохшие помидоры без Маринкиной руки пропадают”. Руководить оказалось проще, чем пахать.
Осенью развязка пришла неожиданно. У свекрови случился гипертонический криз. Вызвали скорую, врачи строгая диета. Все на пару, несоленое, супы-пюре.
Из больницы забирал Виталик. Привез домой, поселили ее в гостевой.
Вечером я зашла в комнату. Свекровь лежит, бледная, без обычной яркости.
“Как себя чувствуете?”
“Плохо, Мария… Диета. Стол номер пять. Паровые котлеты, протертые каши. Гадость”.
“Есть список продуктов?”
“На тумбочке”.
Взяла листок все постное и унылое.
“Я буду готовить. Но с условием: любое слово хоть намек на обиду, и заказывайте еду сами. Сейчас это дорого. Все поняли?”
Долго смотрела на меня впервые глаза смягчились.
“Есть хочется… вари свою кашу”.
Приготовила тыквенный суп-пюре без соли и специй, сухарики. Аккуратно поставила на столик, помогла сесть.
Свекровь осторожно поела. Ждала явно чего-то ужасного, а вышло мягко, сладковато и тепло.
“Как, не помои?” спросила в дверях.
Долго молчала. Хотела уколоть, но только выдавила: “Съедобно… даже вкусно. Спасибо”.
Две недели жила у нас. Я делала паровые биточки, печеные запеканки. Татьяна Аркадьевна ела молча. Иногда даже просила добавку. Наверное, больше критиковать поняла: рычаги сломались. Только обед был если его заслужил.
Когда стало лучше, собралась домой. На прощание:
“Мария… Я тут подумала про дачу. Одна там не справлюсь, да и нужды нет. Оформлю на Виталика. Пусть у вас будет. Только грядку под мою зелень мне оставьте! Чтобы сама возилась!”
Я даже удивилась.
“Зачем?”
“Вижу вы семья. Ты его не бросишь, меня не обидишь. Хоть я и была резкой про борщ зря тогда сказала. Завидовала тебе ты счастлива была… Ну, оформим. Грядка только моя!”
“Договорились. Летом обед с вас окрошка на вашем квасе”.
“На квасе обязательно! Хотя… может, попробуем и на кефире, ради эксперимента”
С тех пор прошло три года. Любви между нами не возникло, но установилось мирное сосуществование. Свекровь приезжает чинно ест, иногда похвалит: “Моя мама бы пышнее спекла, но и твой пойдет”. Я улыбаюсь. Мне не нужно чужого одобрения. Я знаю для Виталика и наших детей моя еда лучшая. А кто хамит повару уходит без обеда.
Так, наверное, взрослеют настоящие семьи.