Мне уже далеко за пятьдесят, когда я решилась перебраться к мужчине, знакомому недавно, чтобы не мешать жизни моей дочери. Теперь, вспоминая те времена, я понимаю, какую ошибку совершила и как горько пожалела о каждом своём выборе.
В пятьдесят четыре года мне казалось, что уж я людей уж точно понимаю жизнь научила разбираться и в лицах, и в словах, и даже в тишине между ними. Но видно, это было только самонадеянность и наивность, не больше.
Я тогда жила в Москве вместе с дочкой Наташей и её мужем, Игорем. У них было уютно, добротно, но я всё равно ощущала себя как чужая на празднике жизни. Никто не выгонял словами но ночью я ловила этот беззвучный градус напряжения: «Мама, нам теперь нужна своя семья…» Всё чаще мне казалось, что я тень, мешаю расправить крылья их молодым надеждам. Мне не хотелось тянуть и мешать счастью детей. Я мечтала уйти порусски без шуму, без унижений, не создав им вины, чтобы никогда не услыхать: «Мам, может, тебе стоит пожить отдельно?»
И вот однажды на работе мне шепнула коллега Маргарита:
У меня есть брат, Алексей. Одинокий, серьёзный человек. Присмотритесь друг к другу.
Я только усмехнулась в таком возрасте, что уж там… Но встретиться согласилась, просто чтобы не обидеть.
Встретились мы в сквере неподалёку от ВДНХ беседа за чашкой крепкого чая, неспешная прогулка вдоль аллей. Не было в нём ни лихости, ни громких обещаний, ни какихто бурь только спокойствие и понятная уверенность взрослого мужчины. Тогда мне и показалось: вот то, что нужно. Без грозы и страстей, только тишина и порядок, так порусски дорогие потерянному сердцу.
Так тихо и начали встречаться: он готовил свой борщ, встречал меня с работы, вечерами мы вместе смотрели «Время» или «Что? Где? Когда?», выходили в парк, смотрели, как падает первый снег. Счастье, думала я, на этом жизненном отрезке это покой и отсутствие бед.
Через пару месяцев он предложил перебраться к нему, на окраину Москвы, в Химки. Долго ломала я голову, но всё же подумала правильно, Наташе с Игорем просторнее, мне новое дыхание. Собрала я своё, улыбалась им, как будто всё в порядке, только душа уже знала: будет иначе
Сначала и правда всё было спокойно. Вместе продукты носили с рынка, хозяйство устраивали, чай повечерам пили. Он был ласков, заботлив мне казалось, вот она, пристань жизни. Я поверила.
Но вскоре начались мелочи: прибавлю радио хмурится, говорит, голова разболелась. Мою чашку не туда поставила сразу замечание: следы останутся. Купила армянский лаваш «Что ты ерунду принесла, невкусно!». Сначала пропускала мимо ушей вон у каждого свои причуды Думала: привыкнем друг к другу
А потом он стал ревновать. Если на работе задержалась, встречал ворчанием: «Почему не ответила? С кем разговаривала?» Поначалу даже забавно взрослый мужчина, а ревнует, как мальчишка. Значит, нужна. Но дальше стало хуже.
Ревнования становились злее, уже голос повышал. Если слишком долго болтала по телефону с Галиной придирался, расспрашивал подоброму вроде, но я всё больше старалась не раздражать, разговоры сокращала.
Потом и вовсе начались упрёки за борщ, за блины, за пироги. То пересолено, то пересушено. Старалась, всё не в угоду. А уж когда музыку свою поставила на кухне старые добрые шлягеры, голос Людмилы Зыкиной услышала: «Выключи, не могу слушать этот ужас!»
Ещё однажды, вернувшись с завода не в духе, он на крик сорвался. Я спросила, что случилось, а он в ответ сердито, зло. Пульт телевизора в стену швырнул разлетелся. Я смотрела, не веря: не этот ли тихий, надёжный человек был со мной в сквере у ВДНХ тогда?
Попозже извинялся мол, нервы, работа, усталость. Я верила, всё бывает
Потом началось настоящее хождение по ниточке. Слова подбираю, шаг лёгкий, дыхание слабое. Лишний раз молчу, делаю всё как надо и борщ, и уборка, и даже хлеб тот покупаю, что требует. Казалось если стану покорней, всё наладится Только стало только хуже и хуже. Я стала бледнеть, молчать, исчезать
Почему не ушла сразу? Любовь давно выветрилась осталась одна привычка, да немощь. Мне страшно было возвращаться к Наташе: как так, взрослая женщина, опять не справилась с жизнью? Опять вещи собирать, возвращать себя на порог дочери Глупо. Мне казалось, нарушу их покой, если приду обратно Может, у них уже свои планы на будущее, место моё перестало быть нужным.
Потому и терпела дальше, убеждая себя: ещё чутьчуть, всё образуется
А потом был этот смешной случай изза розетки в коридоре. Однажды она перестала работать. Я сказала, что надо электрика позвать. Он сразу взъерепенился. Мол, не умеешь ничего, вечно портишь С горяча схватился чинить, швырнул отвёртку, крикнул так, что я вздрогнула. И в тот момент я вдруг поняла: хуже уже не будет, только страшнее. Он не изменится Я исчезаю, будто перестаю существовать в этой квартире.
И вот в субботу, как обычно, он собрался в баню. Я кивнула, а когда за ним закрылась дверь быстро собрала всё необходимое: документы, несколько платьев, косметичку, телефон. Всё, что осталось пускай будет. Взяла ключи, положила на столе в прихожей, оставила записку: «Не ищи. Всё кончено». Закрыла тихо дверь, спустилась по лестнице, и впервые за долгое время вдохнула глубоко, пронзительно. Я вынырнула.
Позвонила Наташе:
Дочка, можно вернусь? спросила.
Приезжай, мамочка. Дом твой.
Дома согрела меня чаем, обняла, как ребёнка. Я впервые за долгие месяцы расплакалась будто ледниковая вода хлынула. Рассказала всё. Наташа слушала внимательно, а потом сказала: «Мамочка, ты всегда будешь с нами. Здесь твой дом».
Он потом звонил, просил вернуться, клялся, что изменится Сначала со злостью, потом с мольбой. Я не отвечала, потом заблокировала его номер.
Теперь уже прошло время Я снова живу у дочери, работаю, встречаюсь с Галиной, бываю на бассейне, весело шучу над самыми обыденными вещами. Жизнь простая, честная, как булка ещё горячего ржаного хлеба.
Всё думаю: причина была не в нём точнее, не только в нём. Я слишком старалась быть удобной, тихой, покладистой. Думала: после пятидесяти надо уживаться, мириться, нельзя требовать многого, только бы не остаться одной. Но теперь понимаю: каждому человеку нужен покой, уважение, его собственная музыка и собственный хлеб.
Я счастлива, что всё закончилось так, хотя жалею, что не ушла раньше. Теперь слушаю музыку громко, готовлю то, что люблю. Покупаю белый батон из соседней пекарни, звоню подругам, смеюсь, живу. И если кто-то узнаёт себя в этой истории не бойтесь уйти. Пусть лучше будет одиночество с тишиной, чем жизнь в страхе и тревоге.
Это и есть счастье. Самое простое, русское, настоящее.