Я вырастила брата и сестру, пока мама «жила для себя»… а теперь они благодарят её за «жертвы», а я подаю им вино на её шикарном дне рождения Быть старшей сестрой — это иногда быть мамой без своих детей Серебряная ложка стучит о хрустальный бокал — в дорогом московском ресторане на Тверской тут же замолкает весь зал. Золотые шары под потолком, белоснежные скатерти, розы в хрустальных вазах. В центре — огромный торт с надписью: «С днём рождения, мама!» Мой младший брат Миша, ему 28, встаёт — идеальный костюм, глаза блестят от волнения. Поднимает бокал и смотрит на маму — Ирину Александровну, сидящую во главе стола в платье с пайетками и безупречной укладкой. — Мама, — он говорит дрожащим голосом, — сегодня мы хотим тебя поздравить. Ты была сильной. Когда папа ушёл, ты взяла всю семью на свои плечи. У нас всегда был ужин, ты всегда была рядом. Ты опора всей нашей жизни. За лучшую маму! Все поднимают бокалы и аплодируют. Моя сестра Света, ей 25, встаёт и обнимает Ирину Александровну. — Спасибо за всё, мамочка. Ты мой пример. Я сижу в самом конце, мне 42. Не аплодирую. Сжимаю салфетку так, что побелели костяшки. Смотрю на улыбку матери, на её скупую слезу и бурю благодарностей, как на чужое кино. Словно это заслужено. Словно она всегда была рядом. Но то, что Миша и Света не хотят помнить — совсем другое. Когда отец ушёл, мне было 14. Мише полгода, Свете три года. Мама не стала героиней. Она стала тенью. Ушла в депрессию и попыталась вернуть себе молодость. Она не работала на двух работах — она пропадала по клубам на Таганке, возвращалась домой под утро в понедельник. «Присмотри за ними, Оля. Ты взрослая. Ты женщина в доме», — говорила она, красила губы алой помадой и оставляла мелочь, которой едва хватало на молоко. Горячая еда? Я училась варить рис в десять лет, обжигая руки паром. Я разбавляла молоко водой, чтобы хватило на Мишины бутылочки. Я заставляла Свету пить чай с чёрствой булкой. Руки, которые держат — это были мои руки. Я учила Мишу ходить. Я сидела ночами у кровати Светы, когда у неё была температура, а мама «уехала к подруге на юг» и отключала телефон. Я бросила школу на два года и мыла полы в офисах, чтобы купить им одежду. Я сама подделывала подписи мамы в школьных бумагах, чтобы не подставлять её. Я ходила на собрания и врала, что мама болеет. Мне не было подростковой любви, не было вечеринок и дружеских переписок. Моя жизнь — это были они. Я делала это с любовью. Они были моими детьми. И вот теперь я смотрю, как женщине, что нас бросила, аплодируют за мой труд. Миша бросает на меня раздражённый взгляд: — Оля, ты не хочешь что-то сказать? Это же мамин день — не порть всё своей кислой миной. Кислая — так меня называют. Серьёзная, уставшая, не умеющая расслабляться. Лицо человека, который всю жизнь нёс чужую тяжесть, держась из последних сил. Мама смотрит умоляюще — молчит, ловит мой взгляд. Я встаю. Ноги дрожат. — Да, я скажу. В зале снова наступает тишина. — Я поднимаю бокал за память, — говорю я, глядя на Мишу. — Ты помнишь, как в пять лет боялся грома? Кто ложился тогда к тебе и пел колыбельную? — Мама, — уверенно отвечает он, указывая на Ирину Александровну. — Нет, Миша. Мама тогда была в Сочи с очередным другом. Это я была с тобой. Он хмурится. — А ты, Света, — поворачиваюсь к сестре, — помнишь синее платье на выпускной? Кто его купил? — Мама работала тогда очень много… — шепчет она. — Нет. Мама тогда не имела работы. Я продала своё единственное золото и мыла посуду по вечерам, чтобы купить тебе платье. Я его гладила. Мама вскакивает: — Хватит, Оля! Почему ты всегда всё портишь? Почему такая завистливая? — Я не завидую. Я хочу только правды. Ты забрала у меня детство ради своего. И теперь забираешь благодарность, которую заслужила я. — Ты сумасшедшая, — кричит Миша, — она нам всё дала. Ты просто старшая сестра — это была твоя обязанность! Эта фраза больнее всего. Я смотрю на двух успешных взрослых. Значит, я хорошо справилась, но сама разрушилась. — Верно, — отвечаю спокойно. — Это была моя обязанность. Моя обязанность — не учиться ради вашей учёбы, не строить свою семью ради вас. Но мой контракт закончен. Я достаю из сумки конверт. Там документы на квартиру, которую десять лет выплачивала сама, а оформлена она на маму. Кладу на стол, прямо на торт. — Последний платёж сделан. Квартира твоя, мам. А вы… наслаждайтесь своей матерью. С сегодняшнего дня я перестаю быть и «мамой» брату и сестре, и слугой маме. Теперь я просто Оля. Я разворачиваюсь и ухожу. На улице идёт дождь. Впервые мне не важно, холодно ли им. Я снимаю туфли, позволяю дождю смыть с меня прошлое — и ловлю такси. — Куда? — спрашивает водитель. — В Шереметьево. У меня нет билета, нет плана. Но впервые жизнь принадлежит мне. Правда стоила мне семьи. Но я вернула себе душу. И это цена, на которую я согласна.

Я вырастил своих брата и сестру, пока наша мать «наслаждалась жизнью» а сегодня они благодарят её за «жертвы», а я подаю вино.

Быть старшей сестрой иногда значит быть матерью без детей.

Звон ложечки о хрустальный бокал заставляет притихнуть весь банкетный зал. Ресторан дорогой, в самом сердце Москвы. Золотые шары, столы с белыми скатертями, розы в вазах. В центре стоит огромный торт с надписью: «С днём рождения, мама!»

Мой младший брат Антон, 28 лет, встаёт. На нём отлично сшитый костюм. Глаза у него блестят от волнения. Он поднимает бокал и смотрит на нашу мать Людмилу, сидящую во главе стола, сияющую в блестящем платье и с новой укладкой.

Мама, начинает он дрожащим голосом, мы хотим тебя сегодня поздравить. Ты была сильной. Когда папа ушёл, ты взяла семью на себя. У нас всегда был горячий ужин. Ты всегда была рядом с нами. Ты опора нашей жизни. За лучшую маму!

Все поднимают бокалы, хлопают в ладоши.

Моя сестра Ксения, 25 лет, подходит к Людмиле и обнимает её.

Спасибо за всё, мама. Ты мой пример.

Я сижу в конце стола. Мне сорок два. Я не аплодирую. Я так крепко сжимаю салфетку, что побелевшие костяшки рук видны сквозь кожу. Смотрю, как мать улыбается, промокает слезу и принимает благодарности, будто всё это по праву.

Будто она действительно была рядом.

Правду, которую Антон и Ксения не помнят, а, скорее всего, не хотят помнить, знаю только я.

Когда отец ушёл, мне было четырнадцать. Антону ещё и полугода не исполнилось, Ксении было три. Мать не стала героиней. Она стала теню.

Погрузилась в депрессию, расцвеченную вечным желанием «жить для себя». Она не работала на двух работах. Она начала уходить вечером в четверг и возвращаться домой только в воскресенье.

Присмотри за ними, Наталья. Ты старшая, ты теперь хозяйка в доме, говорила мне она, накладывая алую помаду и оставляя на столе смятые тысячи рублей, которых едва хватало на молоко и хлеб.

Горячая еда? Я научилась варить гречку в десять лет, часто обжигая руки паром. Разводила молоко водой, чтобы Антону хватило детской бутылочки.

Заботливые руки? Я учила Антона ходить. Я сидела возле Ксении, когда её лихорадило и она бредила, а мама «ночевала у подруги» где-то на даче в Подмосковье и не брала трубку.

Я бросила школу на два года, чтобы мыть полы и покупать брату с сестрой одежду и обувь. Подделывала мамины подписи в школьных бумагах, потому что ей, как всегда, «некогда». Ходила на родительские собрания и врала, что мама болеет, лишь бы не узнали, что ей просто всё равно.

У меня не было подросткового возраста. Не было свиданий, дискотек, поездок на море. Моя жизнь была ими.

Я делал всё с любовью. Потому что они были моими детьми.

И вот я сижу здесь и смотрю, как женщине, что эмоционально нас покинула, достаются аплодисменты за мой труд.

Антон смотрит на меня раздражённо.

Наташа, ты разве ничего не скажешь? У мамы день рождения! Не смотри так угрюмо.

Угрюмой. Так меня называют. Потому что я серьёзная. Потому что устала. Потому что я не умею расслабляться. Никто не знает, что это лицо человека, на плечах которого три жизни, а своя висит на волоске.

Мама смотрит на меня с мольбой в глазах. Молчит. Дай мне этот момент.

Я встаю. Колени дрожат.

Да. Я скажу.

В зале воцаряется тишина.

Я подниму бокал за память, говорю, глядя на Антона. Помнишь, в пять лет ты боялся грозы? Кто укладывал тебя спать и напевал колыбельные рядом?

Мама, отвечает он и кивает на Людмилу.

Нет, Антон. Мама в тот момент была в Сочи с тем своим приятелем, Виктором. Это я пела тебе.

Он хмурится.

Ксения, обращаюсь я к сестре. Помнишь голубое платье на выпускной? Кто его купил тебе?

Мама тогда много работала, шепчет она неуверенно.

Нет. У мамы даже работы не было. Я продала свои единственные золотые серьги и мыла посуду вечерами в столовой. Я купила это платье. Я гладила его.

Мама вскакивает.

Довольно, Наталья! Почему ты все портишь? Почему ты такая злая и завистливая?

Дело не в зависти. Я хочу правды. Ты украла мое детство, чтобы прожить своё. А теперь крадёшь даже признание того, кто действительно вырастил этих людей.

Ты сумасшедшая! кричит Антон. Она дала нам всё. Ты просто старшая сестра! Ты обязана была помогать!

Эта фраза бьёт сильнее всего.

Смотрю на них двое успешных, здоровых взрослых. Я справилась. Но пока я их строила, сама разрушилась.

Ты прав, тихо говорю я. Это было моё обязательство. Как отказаться от учёбы ради вашей учёбы. Как отказаться от семьи ради вашей семьи. Но на этом обязательства закончились.

Я достаю конверт из сумки. Там документы на квартиру, за которую я сама двадцать лет платила ипотеку, хотя она оформлена на мать. Кладу конверт на стол, прямо на торт.

Последний платёж внесён. Квартира твоя, мама. А вы, Антон и Ксения, наслаждайтесь обществом матери. С сегодняшнего дня я перестаю быть вашей нянькой и служанкой. С этого дня я просто Наталья.

Я разворачиваюсь и выхожу.

На улице льёт дождь. Мне впервые всё равно, холодно им или нет. Я снимаю туфли, даю воде смыть усталость и ловлю такси.

Куда? спрашивает водитель.

В аэропорт.

У меня нет билета. Нет плана. Но впервые в жизни я сама хозяйка своей судьбы.

Правда стоила мне семьи. Но за эту цену я получила обратно свою душу. И это цена, которую я готова была заплатить.