Настоящая родительская любовь: Елка у родителей, уют бабушкиного дома, дети, спящие в такси, и одна минута паники, которая показала — родители становятся львами, когда дело касается их детей – RiVero

Настоящая родительская любовь: Елка у родителей, уют бабушкиного дома, дети, спящие в такси, и одна минута паники, которая показала — родители становятся львами, когда дело касается их детей

Родительская любовь.

Дневник, 4 января.

Сегодняшний день начался прекрасно. Я, Иван, только что посадил своих детей, Василису и Серёжу, в такси после чудесных каникул у моих родителей в Ярославле. Василисе четыре, Серёже полтора года. Они были в восторге от этих нескольких дней: бабушкины пироги, дедушкины усады, вечера со сказками и домашние радости, которым дома почти не позволяешь быть настолько громкими и сладкими.

Я и сам отдохнул душой, снова почувствовал себя ребёнком. Родной дом это такие стены, где не нужны ни оправдания, ни объяснения. Мамина стряпня устоять невозможно. Ёлка с золотой мишурой и игрушками ещё времён моего детства. Длинные папины застольные тосты, каждый раз по делу и от сердца. Мамины подарки всегда заботливые, словно сама мама в них вложена.

В какой-то момент мне прям захотелось выкрикнуть в голос: «Мама! Папа! Спасибо вам, что вы у меня есть!»

Сели в такси. Дети сразу уткнулись друг в друга и засопели носами на заднем сидении сытые, счастливые. Дорога спокойная, я сам почти задремал. Но по пути вспомнил: Надо бы заехать в аптеку, купить подгузники и воды в дорогу.

Попросил водителя остановиться у круглосуточного киоска за углом. Быстро забежал, минут через пять вышел… и остолбенел. Машина вроде моя, цвет тот же, да только дети исчезли! На переднем сидении вдруг вижу водитель с улыбкой щебечет с какой-то незнакомой девушкой.

Я что-то не понял осторожно начал я.

Девушка резко обернулась ко мне:

Это кто вообще?! Ты откуда тут взялся?!

Водитель развёл руками:

Я не знаю, вы кто? Зачем сюда лезете?

Мужики, вы в своём уме? Где мои дети?!

Девушка аж вспыхнула:

Ах вот как, у него ещё и дети есть! и стала ругать водителя.

Я вцепился в дверцу:

Ты что, кого попало в машину подсаживаешь?! Я спрашиваю, где дети мои?!

В этих криках и недоумении прошло, наверное, три а может пять минут. Все вопили, ругались, на миг показалось будто мир рушится прямо сейчас!

И тут снаружи открывается дверца мужчина постарше спокойно склонился в салон:

Молодой человек кажется, вы не туда сели. Ваша машина стоит чуть дальше.

Меня будто кипятком облили. Я захлопнул дверь и бросился к светлой машине впереди она действительно стояла там. Рванул дверь и вот они, мои родные дети! На заднем сидении спят себе ангелочками, не ведают, какой переполох за пару минут случился.

Я выдохнул будто с краю пропасти вернулся. Уселся рядом, закрыл дверь, хрипло бросил водителю:

Поехали, пожалуйста.

А потом меня накрыло смех прорвался сам собой. Нервный, освобождающий. И водитель тоже засмеялся, даже прослезился от облегчения, что всё обошлось без беды только с приколом на всю жизнь.

Смотрю на спящих детей и понимаю простую истину: родители в жизни такие то улыбающиеся, то уставшие, иногда рассеянные, но если хоть на миг почувствуют опасность становятся настоящими львами.

Ты больше не думаешь ни о чём, кроме одного: защитить, уберечь любой ценой.

Любовь родителей устроена просто: тиха, пока всё спокойно, и непробиваемо крепка, когда дело касается ребёнка. Вот и правда, которую я сегодня прожил.

Оцените статью
Настоящая родительская любовь: Елка у родителей, уют бабушкиного дома, дети, спящие в такси, и одна минута паники, которая показала — родители становятся львами, когда дело касается их детей
Я вырастила брата и сестру, пока мама «жила для себя»… а теперь они благодарят её за «жертвы», а я подаю им вино на её шикарном дне рождения Быть старшей сестрой — это иногда быть мамой без своих детей Серебряная ложка стучит о хрустальный бокал — в дорогом московском ресторане на Тверской тут же замолкает весь зал. Золотые шары под потолком, белоснежные скатерти, розы в хрустальных вазах. В центре — огромный торт с надписью: «С днём рождения, мама!» Мой младший брат Миша, ему 28, встаёт — идеальный костюм, глаза блестят от волнения. Поднимает бокал и смотрит на маму — Ирину Александровну, сидящую во главе стола в платье с пайетками и безупречной укладкой. — Мама, — он говорит дрожащим голосом, — сегодня мы хотим тебя поздравить. Ты была сильной. Когда папа ушёл, ты взяла всю семью на свои плечи. У нас всегда был ужин, ты всегда была рядом. Ты опора всей нашей жизни. За лучшую маму! Все поднимают бокалы и аплодируют. Моя сестра Света, ей 25, встаёт и обнимает Ирину Александровну. — Спасибо за всё, мамочка. Ты мой пример. Я сижу в самом конце, мне 42. Не аплодирую. Сжимаю салфетку так, что побелели костяшки. Смотрю на улыбку матери, на её скупую слезу и бурю благодарностей, как на чужое кино. Словно это заслужено. Словно она всегда была рядом. Но то, что Миша и Света не хотят помнить — совсем другое. Когда отец ушёл, мне было 14. Мише полгода, Свете три года. Мама не стала героиней. Она стала тенью. Ушла в депрессию и попыталась вернуть себе молодость. Она не работала на двух работах — она пропадала по клубам на Таганке, возвращалась домой под утро в понедельник. «Присмотри за ними, Оля. Ты взрослая. Ты женщина в доме», — говорила она, красила губы алой помадой и оставляла мелочь, которой едва хватало на молоко. Горячая еда? Я училась варить рис в десять лет, обжигая руки паром. Я разбавляла молоко водой, чтобы хватило на Мишины бутылочки. Я заставляла Свету пить чай с чёрствой булкой. Руки, которые держат — это были мои руки. Я учила Мишу ходить. Я сидела ночами у кровати Светы, когда у неё была температура, а мама «уехала к подруге на юг» и отключала телефон. Я бросила школу на два года и мыла полы в офисах, чтобы купить им одежду. Я сама подделывала подписи мамы в школьных бумагах, чтобы не подставлять её. Я ходила на собрания и врала, что мама болеет. Мне не было подростковой любви, не было вечеринок и дружеских переписок. Моя жизнь — это были они. Я делала это с любовью. Они были моими детьми. И вот теперь я смотрю, как женщине, что нас бросила, аплодируют за мой труд. Миша бросает на меня раздражённый взгляд: — Оля, ты не хочешь что-то сказать? Это же мамин день — не порть всё своей кислой миной. Кислая — так меня называют. Серьёзная, уставшая, не умеющая расслабляться. Лицо человека, который всю жизнь нёс чужую тяжесть, держась из последних сил. Мама смотрит умоляюще — молчит, ловит мой взгляд. Я встаю. Ноги дрожат. — Да, я скажу. В зале снова наступает тишина. — Я поднимаю бокал за память, — говорю я, глядя на Мишу. — Ты помнишь, как в пять лет боялся грома? Кто ложился тогда к тебе и пел колыбельную? — Мама, — уверенно отвечает он, указывая на Ирину Александровну. — Нет, Миша. Мама тогда была в Сочи с очередным другом. Это я была с тобой. Он хмурится. — А ты, Света, — поворачиваюсь к сестре, — помнишь синее платье на выпускной? Кто его купил? — Мама работала тогда очень много… — шепчет она. — Нет. Мама тогда не имела работы. Я продала своё единственное золото и мыла посуду по вечерам, чтобы купить тебе платье. Я его гладила. Мама вскакивает: — Хватит, Оля! Почему ты всегда всё портишь? Почему такая завистливая? — Я не завидую. Я хочу только правды. Ты забрала у меня детство ради своего. И теперь забираешь благодарность, которую заслужила я. — Ты сумасшедшая, — кричит Миша, — она нам всё дала. Ты просто старшая сестра — это была твоя обязанность! Эта фраза больнее всего. Я смотрю на двух успешных взрослых. Значит, я хорошо справилась, но сама разрушилась. — Верно, — отвечаю спокойно. — Это была моя обязанность. Моя обязанность — не учиться ради вашей учёбы, не строить свою семью ради вас. Но мой контракт закончен. Я достаю из сумки конверт. Там документы на квартиру, которую десять лет выплачивала сама, а оформлена она на маму. Кладу на стол, прямо на торт. — Последний платёж сделан. Квартира твоя, мам. А вы… наслаждайтесь своей матерью. С сегодняшнего дня я перестаю быть и «мамой» брату и сестре, и слугой маме. Теперь я просто Оля. Я разворачиваюсь и ухожу. На улице идёт дождь. Впервые мне не важно, холодно ли им. Я снимаю туфли, позволяю дождю смыть с меня прошлое — и ловлю такси. — Куда? — спрашивает водитель. — В Шереметьево. У меня нет билета, нет плана. Но впервые жизнь принадлежит мне. Правда стоила мне семьи. Но я вернула себе душу. И это цена, на которую я согласна.