Упрёки мамы за то, что я не помогаю с больным братом, заставили меня убежать после школы.
Сегодня вечером мне снова было тяжело на сердце. Мама опять написала, что я бросила их: «Таня, как ты могла уйти?! Саша всё хуже себя чувствует, а ты живёшь, будто ничего не случилось!» Эти слова режут мне душу. Я смотрела на парковую аллею на Чистых прудах в Москве сухие листья кружились в холодном осеннем ветре. Телефон дрожал в руке, но отвечать я не могла. Внутри меня мешались вина, злость и безысходность их вкус напоминает ту старую двухкомнатную квартиру, откуда я сбежала пять лет назад. Мне тогда было восемнадцать, когда я впервые позволила себе выбрать себя, а не чужие ожидания. И до сих пор, уже в двадцать три, я не уверена, что поступила правильно.
Я выросла в тени младшего брата, Саши. Когда ему исполнилось три, врачи поставили диагноз тяжёлая форма эпилепсии. С тех пор наш дом превратился в палату больницы: таблетки, уколы, анализы. Мама Галина Петровна жила только им, растворилась в заботах о Саше. Отец не выдержал, ушёл, мы остались вдвоём. Я с семи лет стала незаметной. Моё детство исчезло в непрекращающейся терапии. «Таня, помоги Саше», «Таня, не шуми, он может расстроиться», «Таня, подожди, сейчас не до тебя». Я ждала и ждала а между тем мои собственные желания отдалялись как туман.
В подростковом возрасте я научилась быть «полезной»: готовила, убирала, проводила вечера с Сашей, пока мама мчалась по клиникам. Подруги приглашали погулять или на дискотеку, но я почти всегда отказывалась дома нужна была только я. Иногда мама хвалила: «Ты моя опора, Таня». Но эти слова больше напоминали похвалу за работу не за любовь. Я смотрела на то, как она смотрит на брата с заботой и отчаянием и понимала: меня не видят как дочь, я помощница, чтобы семье было легче. Я любила брата, но с каждым годом в душе росла тяжесть и обида.
В выпускном классе чувствовала себя тенью. Одноклассники обсуждали вузы, вечеринки, мечты о будущем, а у меня перед глазами стояли зловещие квитанции и заплаканная мать. Однажды после школы пришла домой и застала маму в нервном срыве: «Саше нужен новый курс лечения, но денег нет! Ты должна найти работу после школы!» Тогда внутри что-то сломалось. Я посмотрела на маму, на брата, на старые потёртые стены и поняла: если останусь, то перестану существовать как личность. Это причиняло мне боль, но оставаться в прежней роли я больше не могла.
После получения аттестата я аккуратно собрала рюкзак. Оставила короткую записку: «Мама, я вас люблю, но мне надо уйти. Прости меня». На пятьдесят тысяч рублей, собранных по частям во время школьных подработок, купила билет на поезд до Санкт-Петербурга. В ту ночь, сидя у окна плацкарта, я плакала от вины и страха будто предала семью. Но где-то внутри уже взыграл тёплый восторг впервые за много лет я почувствовала надежду. Хотелось дышать свободно, учиться, выбирать за себя не ради больничных коридоров.
В Питере я сняла койко-место в общежитии, устроилась официанткой и пошла на вечернее отделение университета. Впервые я была человеком, а не механизмом ухода. Мама не простила. Первое время она звонила с истериками, проклинала: «Ты эгоистка! Саша страдает из-за тебя!» Каждый звонок причинял мне новую боль. Деньги отправляла, сколько удавалось, но возвращаться не хотела. Потом звонки стали реже, но каждое сообщение было наполнено упрёками, как ядовитым паром. Я знала, Саше плохо, мама измотана но я больше не готова нести эту ношу. Я хотела быть сестрой своему брату, а не вечной сиделкой. Но, читая мамины слова, до сих пор думаю: «А если бы я осталась что бы со мной стало?»
Сейчас у меня есть своя жизнь. Работаю, дружу, мечтаю о магистратуре. Но прошлое накатывает волнами. Думаю о Саше, вспоминаю его улыбку в хорошие дни. Люблю маму, но обида за украденное детство не уходит. Сообщения от неё словно эхо той квартиры, куда я не хочу возвращаться. Не знаю, смогу ли простить и объясниться. Знаю только, что тогда, уехав из Москвы, спасла саму себя. И это горькое знание даёт силы идти дальше.