Соседушки.
Валентина Митрофановна опустила ведро на землю, резким жестом вытерла мокрые ладони о подол своей длинной пёстрой сарафанной юбки. Всё вокруг зыбилось, словно от лёгкой передозировки сна или от тайной страшной тревоги: нервы Митрофановны тонкими серебряными нитями пульсировали в призрачном утре.
И куда же запропастилась эта проклятущая Пашка? шептала она, Халдейка, лентяйка эта неблагодарная…
Тень соседки гнулась, как рожь под ветром, где-то за дурными заборами а Митрофановна нарезала в дрёме круги по двору, подглядывала за Пелагеей то в прореху между досками, то сквозь сонную траву. То ли злость душила её, то ли старая радость от неотвязного спора. В сарае визжала поросёнок, дома казалось, стены шептались и требовали слова от неё слова, что сыпались из уст её ромашконосного, сварливого сна. Всё из-за этой проклятой Пелагеи не идёт да не идёт, хоть бы водой её окатить! Лежит она там, как пьяная лошадь, в мокром тумане сонных полей.
Наконец, во сне дрожащим рисунком Пашка появилась на крыльце худая, длинная, прижала к себе серый, до нитки прилипший халат, будто облезлый укол. Ах, и накопилось у Валентины Митрофановны желчи хмельной за ночь, что казалась ей чужим столетием.
Речь её вылетела, как рассерженный грач, полетела над межой пусть слышит вся улица, и пусть в том никому не будет сниться покой!
Слышь, Пелагея! Говорила же я вчера, что пырей лезет ко мне в огород! Если руки твои в спячке, наняла бы кого грядки-то полоть. Всё у тебя через пень да колоду!
Пашка, не оборачиваясь, лениво бросила слова, как семечки:
Тебе мешает сама и приходи, выдёргивай. Калитка, вишь, открыта, и шагнула в тень, а следом хлопнуло ведро с помоями и запах сырости пополз по лунному двору.
Валентина рот открыла, но слова рассыпались в пар, и на место их пришла дрожь от злости, дыма, тоски. Она поглядела глазами кроткими за частокол а встаёт ли баба Катя за сараем? Шепнёт ведь потом всему посёлку: “Ах, как Пашка отчекрыжила Митрофановну!”
А давать слабину было нельзя пусть не уходят в сон недосказанные мысли!
В Залесье, в своей странной приграничной реальности, женщины были мастерицы на скандал. Не зря село-то так звалось! Богатыри здесь попадались только в юбках Марфа Григорьевна пару лет никого не ругала и все её забыли, стало быть, не баба вовсе. А о таких как Митрофановна не иначе, как “огонь-баба” говорили за свою дворовку зарычит, хоть красный петух на крыше.
Да и дело было такое: ссора как нескладный сон, где лица плывут, голоса режут ухо, а музыку задаёт чёрная кошка на заборе. Покупаешь хлеб в магазине скандал, идёшь по тропинке возле школы словесная стрела в спину. Даже у автолавки спор разжигался как маленькая война, устраиваемая ради важности самой себя во сне.
И только после ссоры к дому возвращалась странная лёгкость, будто кто-то чесал старый чердак гусликом.
Когда-то, помнил сон, Валентина Митрофановна едва не побилась со знакомой из соседнего села на рынке. Народ сбегался, как на масленицу, а они ругались, всё наматывая пряди взаимных упрёков. Даже пёс Трезор, слушая проклятия, замирал под прилавком, нюхая столкновения промеж стрясшихся рук.
Слово, бросаемое в воздух, гремело, как гром, а потом тихо вязло, таяло, исчезало, засыпалось снегом новых забот.
Сука ты и есть! кидала во сне одно из теней Валентина, Сдохнешь твою могилу и собаке не найти!
Перед этим слюной плюну, чтоб не забыла! отвечала столь же тёмным говором соседка.
И просыпался странный мир патриотического Залесья: два двора, одна скамья, одна мечта спорить до самой смерти.
Давно уж ругались Валентина и Пелагея. Перетиралось-обсасывалось по сну, кто из них дурнее, кто ленивей, кто бабу свою дело бережёт. Дети их выросли, мужья курили одними папиросами, а вот спор между дворами не прекращался и во сне.
Порой за ними подслушивала сама ночь: мужики выходили, не сговариваясь, на аллею между домами, оглядывали жен как в театре.
Вот что, затеяли, качал головой Семён, пашкин муж.
Бог сотворил три напасти: бабу, черта и козла, философствовал Валентин Михайлович.
Понемногу курили наблюдали. Помолчали, о начальстве местлеспромхоза переговорили, потом снова к вечному бабству.
Всё-то они на язык остры. Лучше собаку из будки дерни, молвил Валентин, а бабу не тереби.
Пластинка жизни заедала, скандал сам заводился, тянул за собой дни. А после скандала шли будни снова сплетни, снова ведро, снова пёс ковыряет землю.
Валентина стрекотала в доме, словно заведённая машинка, доказывая самой себе и невидимому сну своё превосходство. А у Пелагеи затаённое молчание только в уголках губ дрожит обида, шагает на цыпочках по тусклым сквозням.
Дочки, сыновья… Пашка приехала в село когда-то за мужем да хозяйка стала невеликая. Митрофановна же сама к жизни прокладывала дорогу бантами да косами украшала, ночью шила, на заре мыла, но и дети её учились плохо, разлетелись по миру, чуть не потерялись.
Время в селе текло медленно, но ссоры никто не отменял: соседка ругалась постоянно с каждым поводом и без повода.
А пёс Трезор старый, мудрый, больше не выдержал и ушёл к дяде Григорию, где ночью никто не будил его руганью.
***
И вот случилась у Пелагеи беда. Вдруг, весенним утром, перестала выходить она во двор будто бы растворилась в рассветном тумане. Валентина Митрофановна сторожила у окна, терпела, злилась, села всякое слагало, что “Пашка совсем уже людей не стыдится, всё на семью свалила”.
Весна пришла пырей на границе рук не хватает, а соседка не показывает лица. Только вдруг приходит новость сквозь сонные дома: увезли Пелагею в больницу.
Вернулась Пелагея иная, убитая, тонкая, с дочерью Верой и поселилась в доме грусть в двойной уздечке.
Наняла Вера за гривны какую-то Дуняшу, чтобы смотрела за матерью. Неловко, шумно, чуждо стало во дворе: Михаил, муж, замкнулся только со старым другом Валентином в полустрахе курил на лавке.
Клубника у нас там в траве выросла. Пусть твоя Оля соберёт, просил Михаил.
Не возьмёт. Они же сами знаешь как, качал головой собеседник.
Но однажды Валентина Митрофановна, доварив варенье у себя дома, натянула душегрейку и пошла на соседский огород. Трава по пояс, клубника сладкая, взросшая, рядом пустые ведра, душа дрожит.
Собрала, вырвала сорняки, колючие руки обвязала платком и велела мужу: “Отнеси!”.
В пакете банки с вареньем, припрятанные, как сундук в подполе. Валентин проглотил своё ворчание, понёс.
Пашка лежала на диване, светло, волосы разбросаны, плечо худое, рука тянется при встрече войди, садись.
Варенье у тебя всегда вкусное, шепчет Пелагея, Спасибо.
Из этой тишины Валентин ушёл тяжёлым, ночь казалась иной, и мечтой ему вдруг стало: пусть бабы помирятся во сне.
Утром Митрофановна, рано насытив день, собралась борща в чугунке, пирогов, бутылку кваса холодного прихватила в узлу.
Тихо постояла на пороге, вдыхая глухую тишину. Вошла дверь скрипнула, будто чужая память выронила старый стон.
Ну, что ты? Киселя, борща принеси, звучит голос Пелагеи, еле-еле, будто через туман.
Митрофановна суетливо открыла окно, торопливо убирала, помогала садиться, поила, ругалась тихо на Дуняшу, а ещё громче на болезнь.
В доме быстро запахло хвоей и борщом. Жизнь постепенно заструилась Валентина ворчала: “Не дам тебе на руки сгинуть, ещё плясать на свадьбе внуков будешь, как раньше”. Пелагея лишь улыбалась, кивала еле слышно, и только в редкие минуты слёзы появлялись Валентина тут же стихала, умолкала, гладила по маленькой руке.
Да и Михаил стал оживать: Двор приладил, дорожки поправил, дрова сложил.
Как с ней живёшь, а? жаловался он Валентину.
Где сам чёрт не могет, туда бабу нашу пошлёт.
Прошла неделя, другая. Пелагея ожила, чуть ходит, уже и говорит больше. Худосклая, но глаза смехом загораются значит, всё будет. Врач пришёл, сказал: “Станет лучше”.
И однажды вечером Валентина велела собрать всех на дворе. Вышли вечер подсинился, ветер посвежел, одела Пелагею в кофту свою тёплую. На лавку посадила, подушку подложила, шаль укутала.
А ведь, Пашка, всё я переосмыслила тут, зашёптала Валентина, Живём, ругаемся… А рядом-то и есть только мы. Растили вместе, сединою теперь меримся, вечер коротать на этой скамье вместе будем.
А лавку-то эту мой отец строгал! не унималась Пелагея, На нашу сторону была поставлена.
Нет, мой батя делал! Рассказы не плети, сама в глаза видела, баня твоя рядом стояла!
Айда ты в баню, Валентинья!
Сама иди!
И опять над чудным селом вспыхивает вечерняя ссора как будто в сновидении. Жизнь вращается колесом у лавки, скрепляет их судьбы старая нелепая доска между дворами.
За сараем курили мужья.
Живёт, оживает баба твоя, усмехнулся Валентин.
Оживает, глубоко вдохнул Михаил, Слава Богу! Бабы есть бабы.
Пёс Трезор, вродив по чужому селу, вернулся к своей лавке, положил голову на старые лапы, глянул пару раз на закат и уснул новым русским сном спокойным, вечным.
Два силуэта на лавке выведенные солнечным лучом, скрещённые, как узел, судьбы. А закат медленно вливался в души, прощая былое, пронизывая нежным покоем старый залесьевский вечер.
Скамья, на которой они прожили своё и смех, и ссоры, и прощение.